• Администратор
  •  
    Внимание! Все зарегистрировавшиеся Aliens! В разделе 'Фото' вы можете принять участие в составлении фотоальбома. Загружайте любимые фотографии, делитесь впечатлениями, старайтесь не повторяться, а через пару-тройку месяцев подведем итог и наградим самого активного медалью "Великий Фотокорреспондент Aliens"!
     

Семь морей рая {slash, AU, angst, Билл/Том, PG-15}

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

Семь морей рая {slash, AU, angst, Билл/Том, PG-15}

#1

Непрочитанное сообщение Aliena » 16 апр 2018, 18:05


Название: Семь морей рая
Автор: Балсара
Бета: Мисана Аоно
Категория: slash
Жанр: angst, АУ, возможно дэз, но может быть и хэппи
Пейринг: Билл/Том
Рейтинг: PG-15
Размер: макси
Дисклаймер: отказываюсь от всех персонажей, никаких прав на них не имею (а очень жаль).
От автора: я могу передать некоторые мысли, могу. Но мне надо, чтобы иногда мне эти мысли давали и вы. Поэтому повествование прежде всего опирается на ваше восприятие песни Фредди Меркьюри «Семь морей рая».
Посвящается Фредди Мекрьюри. «Ни один рок-певец уровня Джона Леннона не вынес христианскую мысль на большую сцену». Тернер.
Мистер Тернер, вы ошибаетесь. Такой певец был. И это, как ни странно, зороастриец Фредди Меркьюри.

Немного из истории, для общего развития. Это интересно и полезно. Читайте – когда-нибудь козырнете своими познаниями в религиях!
Значение символики группы Queen, пожалуй, самой продуманной за всю историю рок-музыки:
Биографы, очевидно, так надорвались на поисках гомосексуальных связей Меркьюри и гей-символов в его творчестве, что у них просто не осталось времени на выяснение символики его герба. Все, что удается узнать из литературы о "Queen" и у фан-клубов — герб был разработан Фредди Меркьюри в 1971 году на основе астрологических знаков всех четырех членов группы. "В наше время это выглядит сверхнаивно, но на дворе был 1971 год", — снисходительно добавляют биографы. Что же, эту информацию нетрудно проверить. Посмотрим, как выглядит герб "Queen". Два льва в коронах с двух сторон поддерживают корону, заключенную в медальон в форме буквы "Q". В верхней части герба изображено пламя, из которого вылезает краб, обнимающий своей клешней медальон. Над пламенем и крабом раскинула крылья странная орлообразная птица, из ее клюва что-то торчит. В нижней части герба расположены фигуры двух женщин-ангелов. А теперь посмотрим, под какими астрологическими знаками родились члены "Queen": Фредди Меркьюри — год Собаки, знак Девы.
Брайан Мэй — год Свиньи, знак Рака (английское Краб).
Роджер Тейлор — год Быка, знак Льва.
Джон Дикон — год Кота (Зайца), знак Льва. Из всего вышеперечисленного на гербе присутствуют только два льва и краб. Девы нет, а фигуры ангелов не могут считаться таковыми — астрологический знак Девы изображается совсем иначе, без крыльев и не в двойном экземпляре. Огонь и хищная птица не имеет к астрологии никакого отношения. Так что версия биографов с треском проваливается. Птица в верхней части герба похожа на орла, но это не орел. Это — Симург, священная птица зороастризма, один из древнейших символов иранской культуры. Чаще всего Симурга изображают именно так, как его нарисовал Фредди — с головой, крыльями и клювом орла. Конечно же, биографы не знают, что такое Симург. Ничего удивительного — в гей-клубах этому не учат. Симург является символом бессмертия, свободы духовного от земного, божественности, духовной мощи, победы духа над злом и смертью. Симург — посредник между небесным и земным миром. По древнему зороастрийскому поверью, Симург переносит души праведников в рай. Симург — вестник богов, пророк, вещая птица, предсказывающая будущее и знающая язык небес. Симург учит людей правде, добру и справедливости, приходит им на помощь в трудную минуту, передает древнюю мудрость, залечивает раны, спасает в трудные минуты иранских богатырей, борющихся со злом. Симург считается божественным сеятелем. Он разносит семена полезных растений по всей земле и разбрасывает их, поэтому с ним связано понятие оплодотворения. Если лев считается царем зверей, то Симург в персидской традиции — царь птиц, поэтому он наряду со львом ассоциировался с царской властью и часто изображался на царских печатях и на барельефах древних персидских дворцов. В мусульманской традиции Симург — владыка живых существ и аллегорический образ Бога. В трактате персидского философа Аттара "Язык птиц" птицы ищут себе царя — и обретают его, найдя Симурга, что символизировало поиск и обретение человеческой душой Бога. В мистической традиции суфизма Симург символизировал Божественный Абсолют, к которому стремится душа, святость Бога, начало начал. Также Симург — чистая свободная духовность, отшельничество, неуловимость. Как в исламе, так и в зороастризме он ассоциируется с бессмертием человеческой души, преодолением человеком своей смертности. Как египетский Феникс, Симург сжигает себя на костре и возрождается из пепла, и каждое его перо, сгорая, дарует людям бессмертие души, поэтому один из эпитетов Симурга — Возрождающийся. Симург со змеей в клюве (именно змея торчит из его клюва на гербе) в зороастрийской символике имеет то же значение, что в христианской — Святой Георгий, побеждающий дракона. Это знак божественной силы, бессмертия, духовной мощи, победы добра над злом, света над тьмой, жизни над смертью. Если собрать все значения воедино, то Симург на гербе означает борьбу добра со злом, зороастрийский знак божественности и бессмертия души, достижение бессмертия через служение Богу, божественную помощь и покровительство в борьбе со злом. Огонь является знаком преодоления смерти, вечной жизни, воскрешения и одновременно это фарр — древнеперсидский символ божественного света, божьего благословения, праведности и святости. На персидских миниатюрах фарр рисовали над головой праведников и святых — так, как рисуют нимб в христианском искусстве. Краб, вылезающий из огня — символ храбрости и бессмертия, в христианской символике это знак воскресшего Иисуса Христа. В сочетании с огнем и Симургом вся композиция означает соединение в "Queen" зороастризма и христианства — двух религий, борющихся со злом, служащих Богу и дарующих бессмертие души. Меркьюри декларирует свое намерение служить добру и бороться со злом, добиться власти на земле и бессмертия на небе с помощью этих двух религий. Два льва, поддерживающих корону — старинный геральдический символ, украшающий гербы многих знатных родов Европы, как королевских, так и дворянских, государственные гербы Великобритании и Нидерландов. Лев считается символом царской власти (царь зверей) и ее богоданности, храбрости, воинской силы, сильного мужского начала, благоразумия, стойкости, твердости, солнца, победы, покровительства, защиты, Бога. Во всех культурах лев — знак хранителя, защитника — прежде всего монархии, религии и мирового порядка, борца со злом и защитника добра. В исламе это знак святого Али, Воина Аллаха. В христианстве крылатый лев — символ Святого Марка, евангелиста. Он ассоциировался с дерзанием, олицетворением сил Бога, способностью устранить заблуждения и успокоить смятение человеческой души. В библейской "Книге пророка Исайи" лев означает человека, полностью управляющего собой и своей силой, трансформировавшего необузданную волю в мужество, силу и любовь. В средневековых европейских бестиариях льва ассоциировали с Иисусом Христом. Поэтому в "Хрониках Нарнии" Клайва Льюиса появляется божественный лев с именем Аслан — что является всего лишь вариацией персидского слова "арслан" ("лев"). Львы на гербах и на фасадах зданий, помимо всего перечисленного, означают хранителей. Львы, охраняющие корону, охраняют божественную власть, монархию. Но на гербе "Queen" львы отличаются от стандартных геральдических. Обычно львы на гербах зеркально похожи — у "Queen" львы разные. У них разный цвет и разные короны, у правого льва есть цепь, которой нет у левого. Это львы религии. Правый лев — зороастрийский, у него восточной формы корона и священная цепь хранителя зороастрийской веры. (Цепь имеет еще одно значение — согласно Апокалипсису, в последние времена с неба спуститься ангел с большой цепью и свяжет сатану с его воинством). У левого льва корона выглядит более по-европейски и украшена крестами — это лев христианства. Таким образом, корону как бы охраняют две религии.
Корона, помимо своего прямого значения монархии и власти, символизирует победу, высокое положение, избранность. Король — это правитель, чья власть освящена Богом (помазанник Божий), связующее звено между Богом и людьми, проводник доброй и справедливой власти, идеал сильного и доброго правителя, заботящегося о благе своих подданных, защитника и судьи. Отсюда мистическое отношение к монархии и легенда о "возвращении короля", который когда-нибудь придет и восстановит справедливость. В европейской культуре корона с крестом — христианская власть. На церемонии коронации король (царь, император) принимал корону из рук священнослужителя, символически принимая ее от Бога. На гербе "Queen" корона с крестами заключена в медальон в форме "Q". Этот двойной знак стал символом "Queen". Является ли знак "Q" — заглавной буквы в названии группы, просто декором, оформлением? Конечно, нет. Этот символ намекает на "монархическое" название группы и ее стремление к лидерству в музыке, но не только. Мало кто обращает внимание на то, что на гербе к букве "Q" приделан "ложный хвост". С таким же двойным хвостом "Q" довольно часто фигурирует в названии группы на синглах, майках и плакатах. Это не украшение, а ответ на вопрос о названии группы — почему все-таки "Queen", а не "King" ("Король"). Действительно, почему? "King" звучит не менее величественно и торжественно, по-мужски, и у психически больных людей не возникло бы нездоровых ассоциаций с гомосексуализмом. Ответ — в букве "Q" с двойным хвостом. Это — древний зороастрийский символ, означающий благословение Божье. На древних персидских барельефах и печатях Ахура Мазда изображался с поясом в виде кольца с двумя свисающими вниз ленточками. На царских барельефах Древнего Ирана Ахура Мазда передавал царю это кольцо-пояс. Данная сцена, известная как "божественная инвеститура", означает передачу освященной Богом власти его земному представителю — царю. То есть этот знак имеет то же значение, что и корона в христианстве — знак служителя Бога. И сочетание этих двух священных символов снова означает единство христианства и зороастризма в одном проекте — группе "Queen", с божьим благословением борющейся за власть в музыке и за изгнание из нее зла. Обратите внимание, что правый, зороастрийский лев на гербе касается лапой буквы "Q", а левый, христианский, касается лапой короны. Кольцо с двумя лентами трактуется зороастрийскими богословами как символ вечности. Две свисающие ленты означают два пути, два выбора — между добром, светом, разумом, познанием и — злом, мраком. Что такое ангелы, объяснять не надо. Они есть как в христианстве, так и в зороастризме, и изображаются примерно одинаково (существует даже предположение, что христианство именно из зороастризма заимствовало изображение ангелов и архангелов).
Если вы пролистнули то, что напечатано выше, значит, Вам неинтересна мысль о самосовершенствовании. Дело в том, что помимо восхваления мозгов и таланта мистера Балсара, здесь еще и написано очень много из моей прекрасной религии. Да и из вашей. Спасибо Мариам Ахундовой, за столь интересное толкование.
Однако, начнем же наш праздник, друзья. Итак, сегодня, в этот торжественный день, я представляю вам свою новую работу. Это определенно будет что-то канительно-долгое, мало-влюбленное, мини-цестовое и здорово психически неуравновешенное. Поэтому те, кто предпочитает не напрягать мозг без надобности, те, кто просто любит ненавязчивые, забавные, иногда грустные фики – милости прошу в другую мою тему. Ибо здесь такого не будет.

"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

#2

Непрочитанное сообщение Aliena » 16 апр 2018, 18:17


Глава первая.


Бойтесь меня, так называемые священники
Я спустился к вам с небес,
Ведь меня так звали скептики
Я повелеваю их душами
Делаю их своими
Я управляю их мыслями
Они для вас совсем чужие

Услышьте меня, все посвященные и несведущие
Я открою вам глаза – верующие и неверующие
Уничтожу любого, злоупотребившего моим доверием
Осквернившего душу в мои слова неверием.

Мой Господин, я живу и лгу для тебя
Ты только скажи – я умру, я умру не скорбя
Я сделаю людей своими – на года, на века
Свою душу и любовь им отдам навсегда

Нужно предать саму природу
И оставить злые слезы
И сказать всем тем уродам
Прекратить друг дружке угрозы
Заткнуть пустословов и пустышек-менестрелей
Скажите, Господин, вы этого хотели?
Чтобы с улыбкой на лице я довел их до вас
Туда, где свет семи морей Рая еще не погас.

(перевод - Ехидна)



Темноволосый парень сидел на подоконнике и глядел вдаль. Его взгляд был задумчив, а его руки перебирали четки, которые он носил с собой всегда. Он скорее забыл бы надеть футболку, чем эти самые четки прихватить. Он носился с ними, как мама – с новорожденным, он любил их, лелеял и поглаживал, перебирал и громко щелкал ими, подносил к губам, произнося молитву – и клал рядом с собой, ложась спать.
Вообще это был довольно странный молодой человек. Он многое уже повидал в жизни, научился новому, позабыл старое. Друзья приходили и уходили, всё менялось. Жизнь менялась. Менялся и он сам. Постепенно. Как вода точит камень – так и время подточило его так, как никто – даже он сам – не ожидал.
Русые волосы сейчас струились по плечам, красивыми локонами падали на плечи. Кончики слегка завивались – ровно настолько, насколько нужно было, чтобы придать прическе эффект долгой и дорогой укладки в парикмахерской. Модницы позавидовали бы ему – но волосы от природы вились именно так, и когда-то он очень злился этой своей природе.
Тогда черные волосы, торчащие в разные стороны, были нормой для него, он портил их, давая жечь краской – а ведь все мы знаем, что красить волосы – все равно, что устраивать для своих волос, какими бы сильными они ни были, маленький ядерный взрыв. Реакция на самом деле происходит та же. С той лишь разницей, что ядерную войну у себя на голове люди начинают по собственному желанию.
Разрешал и сушить феном, зная, что это вредно для структуры волоса, разрешал выливать тонны лака – и потом ему самому было противно прикасаться к ним.
Но свой цвет и то, как они вились он ненавидел. Тогда. Это было давно и, казалось, с тех пор прошла целая жизнь.
Он красил глаза черной подводкой, он наносил тушь на ресницы, на нежную кожу – тональный крем, на веки – тени. Его лицо иногда действительно выглядело зловещим и каким-то демоническим. Ему так нравилось. Ему так хотелось. Он жил своими желаниями, нисколько их не стесняясь – он лгал окружающим, с самой честной улыбкой говоря, что ищет прекрасную принцессу своей мечты – и вечером находил себе по две, а то и по три новых принцессы. Он знал лишь свои плотские желания, считал, что о душе он позаботится позднее. Он говорил об этом смеясь, и добавлял, что у него будет много времени подумать об этом в аду. А потом приправлял эту фразу цитатой: «Куда я бы хотел попасть после смерти? Конечно, в ад, дорогой. Там ведь столько интересных собеседников!». Он не помнил, чьи это слова, но они так запали в его глупой тогда голове, что он не забывал о них на протяжении нескольких лет.
А ногти! Что за нелепость? Конечно, никто не говорит, что под этими самыми ногтями должна быть траурная дорожка, но ведь это не значит, что надо было красить их, да еще и в черный. Он ненавидел себя, рассматривая фотографии со своим ужасающим маникюром. Хотя, скорее не ненавидел, а просто чувствовал себя нелепым. И, опять же, в голову приходила фраза: «Когда я вспоминаю тот свой черный лак на ногтях и все эти одежды… Я чувствую, что я выглядел нелепо… Я имею ввиду, я и выглядел нелепо, но ведь это работало? Я чувствовал себя защищенным в таком виде».
Он чувствовал себя королем мира, да что там чувствовал, в одно мгновение он стал им – этим самым королем. Точнее, тогда он уже не мог понять, королем – или королевой – он уже и сам вряд ли понимал, какого он пола – внешне, в одежде – он был самой настоящей, очень даже привлекательной девушкой. Единственное, что его всегда напрягало – кривые зубы. Он улыбался в полный рот, акцентируя на них внимания, но даже самым маленьким его почитателям было ясно, что он стесняется своей улыбки – поэтому и улыбается так широко. Такой скрытый комплекс.
«Мои зубы. Они мне не нравятся. В остальном моя внешность безупречна».
Он нутром чуял, что все эти фразочки, которые он бросает, разговаривая с репортерами, принадлежат одному и тому же человеку. Где он понабрался их? Откуда насобирал? И сам никогда не знал. Но пользовался, пользовался все то время, что был на этой чертовой сцене, все то время, пока изображал из себя дьявола, демона, змея-искусителя, ангела и Еву – в одном лице.
Они любили его, обожали. Они готовы были продать душу сатане, только бы притронуться к нему, прикоснуться, почувствовать его запах – и сойти с ума от счастья. Или сразу свалиться в преисподнюю. Он знал, что они часто заканчивают жизнь самоубийством ради него – это не могло не льстить.
Потом он встретил Проповедника. Он увидел его в толпе, разглядел среди равнодушных лиц. Тогда его популярность уже не была бешеной, карьера шла на спад, и он уже и сам подумывал о том, чтобы сдохнуть где-нибудь тихонько.
Слава ушла незаметно, оставляя место одиночеству вечеров, морю сигарет и алкоголя, странным, абсолютно нерациональным поступкам, веселым гулянкам, прожиганию своего состояния.
Она покинула его, разрешив насладиться жизнью без себя, покинула, забрав с собой армии поклонниц и огромные стадионы. Судьба подарила их кому-то другому.
И в тот момент, когда он собирался тихонько повеситься в какой-нибудь подворотне, он встретил этого мужчину. В толпе.
Тогда он уже два месяца как ходил без охранника – редкие просьбы дать автограф были только приятны, да что там, они вызывали бурю эмоций у него.
Проповедник смотрел на него в упор, не обращая внимания на лавирующую толпу – и он остановился, разглядывая эти черные глаза в ответ. Люди толкались, били локтями, ругались на них.
-Что ты тут встал, идиот?
-Идти мешаешь, пошел вон с дороги.
-Парень, отойди с моего пути.
Толпа всегда была, есть и будет агрессивной. Ей плевать на твои неурядицы и проблемы. Ей плевать, что ты собираешься повеситься в подворотне. Толпе неважно твое моральное состояние. Хоть толпа и состоит из людей – но она абсолютно бездушна.
Он увидел глаза Проповедника. Они улыбались. В них действительно было что-то очень теплое, дружелюбное и манящее.
Он подошел поближе и встал напротив. Прикосновение теплых пальцев к руке заставило вздрогнуть. Эти пальцы вложили в его ладонь что-то и заставили сжать руку. На лице Проповедника играла полуулыбка.
-Ты собирался умереть?
Кивок.
-Зачем. Посмотри на себя, Билл, ведь ты же ангел, - мужчина, не отпуская его руки, повернул парня лицом к витрине какого-то магазина. Из этой витрины на них смотрел встрепанный черноволосый парень с пробивающимися русыми корнями. На его руках странно смотрелся черный маникюр, и на щеках размазались подводка и тушь. Он был больше похож на демона сейчас, поэтому отрицательно помотал головой.
-Билл, ты не прав, - мягкий голос, - смотри, ангел старается вылезти из панциря демона, в который ты его облачил, - Проповедник мягко прошелся рукой по отросшим корням, прикоснулся к следам потекшей туши и поднес кисть его руки на уровень их глаз. Черный лак немного облупился, - теперь ты понимаешь?
-Понимаю.
-Ты ангел.
-Я – ангел.
-Ты не должен убивать себя сам. Иначе ты попадешь в ад, и демоническое победит.
-Не победит.
-Точно?
-Да.
-Тогда увидимся, ангел.
И он исчез в толпе. Словно растворился, как будто его и не было. Оставил его наедине с этой идиотской улыбкой.





Глава первая.


Часть 2. Том.



Том любил свою работу. Более того, иногда ему казалось, что он действительно жил ею. Коллеги часто нудили, что денег им не хватает, но он считал, что они виноваты сами – товарищи постоянно стремились смотаться побыстрее, подмениться, но при этом урвать кусок побольше.
Том не жаловался. Да, я повторюсь, он любил свою работу. И работа отвечала ему взаимностью. Если бы он мог, он поселился бы в клинике, дневал и ночевал бы там. Ведь это так интересно!
Он очень злился, когда про «психушку» начинали рассказывать анекдоты и травить смешные истории. Он недоумевал, почему все считают, что в психиатрических клиниках каждый второй считает себя Наполеоном? Господи, люди, да вы хоть раз хотя бы проходили мимо подобного заведения? А внутрь заходили? Нет? А если бы вы зашли, то узрели бы, что людей с манией величия и с заменой собственного сознания в таких больницах очень и очень мало. И относятся к ним, кстати, лучше всех. И берегут их. Потому что обычно это люди глубоко образованные, интересные в общении и неагрессивные. Да, именно так. Неагрессивные и интересные. Просто в свое время эти люди переборщили со знаниями, напихали их в свою голову слишком много – и мозг отказался воспринимать информацию в правильном русле.
Том не жалел таких людей. Он считал их Божьими посланцами. Да они и были ими – их ангел при рождении в лоб поцеловал.
Нет, не только больных с манией преследования. Практически всех – кроме тех, кто просто лежал целыми днями и смотрел в потолок. Этих он называл «овощами». Ведь, хотя они таковыми и не являлись пока, но в скором времени сходили с ума все равно. Хотя относительно остальной клиники они оставались благополучно – здоровыми.
Итак, все же сумасшедшие. Да, Том считал их безумно одаренными, крайне интересными и просто замечательными. Он дружил с ними. Он любил их. И они платили ему в ответ.
Вот, например, Аннет. Ей девятнадцать, и её считают «отсталой в развитии» и еще «аутичной». Все они полагают, что она глупа и неспособна воспринимать что-то. Том думал иначе. Аннет может в уме умножить пятизначные цифры и назвать верный ответ в течение пяти секунд.
Или Ханс. Хансу пятнадцать – и он тоже «аутичен». Какие глупости! Зато он рисует гениально. Ни разу не видев Джона Леннона сознательно, он недавно нарисовал прекрасный его портрет. Возможно, когда-то давно его мозг схватил где-то картинку – и сейчас он реализовал ее.
Но порою с ними бывает по-настоящему страшно.
Те, кого люди, далекие от психиатрического мира, называют Даунами… Они иногда навевали на него ужас. По долгу службы он часто возился с ними, играл и веселился, пел с двадцатилетними дяденьками с пустыми глазами песенки.
Когда он впервые увидел то, что увидел – с ним случилась истерика – неясно, от чего. Он пошел в комнату к Джону – улыбаясь, насвистывая мелодию. Закрыл за собой дверь. Вообще-то это было нарушением инструкции, но Джон не был буйным и в палатах висели камеры наблюдения.
Итак, он вошел и закрыл за собою дверь. И лишь тогда соизволил обернуться. Нос к носу столкнулся с Джоном.
Тот откуда-то взял черную мастерку с капюшоном, и лица его сейчас не было видно. Том отшатнулся, но парень лишь подошел к нему ближе. Только сейчас Том заметил, что в его руке покоится тесак, которым он с легкостью поигрывает. Парень приподнял капюшон, чтобы видеть лицо Тома. Его безумие оставило его в ту секунду – перед санитаром стоял вполне нормальный молодой человек с осмысленным взглядом, с ужасной злобой на лице и с тесаком в руке.
-Джон, - он стал пятиться назад, хотя пятиться было некуда, - Джон, ты слышишь меня? – успокаивающим тоном, - положи нож, Джон.
-Нет, Том, - спокойно произнес он, - знаешь, за что меня засадили сюда? Знаешь, за что я сижу здесь?
«Посмотреть его карту тщательнее», - пронеслось в его голове. «Какую карту? Я вообще отсюда могу не выйти! Так, не поддаваться панике, Томас. Дышим глубоко».
Больной немного отодвинулся, и дышать стало легче.
-Я убил тридцать семь девушек, Том, и сорок два парня. И мне нравилось это, Том, ох, как нравилось. По-моему, я рожден для этого, - он снова приблизился к санитару и провел тесаком по шее. Легонько, но оставляя за собой красную полосу, - знаешь, запах крови особенный. И вкус. Ни с чем не сравнимы, - парень лизнул образовавшуюся красную дорожку, - смотри, ты в моей власти.
-Джон, ты не такой, - он понял! Понял! У парня раздвоение! Сознание борется с преступником, с маньяком – и поэтому закидывает Джона в рамки сумасшедшего. Черт, почему он постоянно забывает изучить карточки больных подробно? Если бы он знал, что имеет дело с маньяком, он бы никогда не закрыл дверь. А малейшее движение рук – он знал точно – сумасшедшие подмечают быстро. Он не успеет даже открыть дверь или схватить шприц с успокаивающим – и будет зарезан. Поэтому оставалось только убеждать его, - ты не такой, понимаешь? Ты спокойный, добрый, милый. Выпусти на свободу того, другого, отличного парня.
Джон, наконец, отошел от Тома, сел на кровать, поигрывая тесаком. Затем поднял на него глаза – и Томас понял, что все же прежний парень вернулся. Неосмысленный, но радостный взгляд скользнул по нему и уставился на оружие. Джон отбросил его, как что-то горячее, то, что укусит или обожжет.
Стащил с головы капюшон. Снова обычный парень.
А тут дверь распахнулась и ввалилась охрана. Да он Тома сто раз мог зарезать!
С осознанием этого парень вышел из палаты и побрел в комнату отдыха, устроенную для санитаров. Место пореза на шее жгло, но обрабатывать было лень. Он действительно испугался. Руки дрожали. Ноги несли с трудом. Хотелось спать.
-Джейми, замени меня.
-Ты опять отпустил Алекса?
-Да. У него срочное дело.
-Том, у всех срочные дела, а отпускать напарника нельзя. Что с шеей?
-Ветка стеганула, - махнул рукой Том, - ничего серьезного.
-Я пошла?
-Иди, - парень заварил себе сладкого чаю и, раздумывая, выпил.
Потом мозг и тело потребовали свое, и он улегся на кушетку, не снимая кроссовки, не сменив халат на толстовку. Просто – уснул – и все тут.
А к Джону больше не ходил. То есть, он приходил к этому больному, конечно, но в игры с ним не играл и песни не пел.
Слишком не хотелось вновь встретиться глазами с тем маньяком. Это уже был животный страх, который Том был не в силах подавить.
А так он любил свою профессию. Наслаждался общением с больными, гулял с ними, играл, разглядывал их картинки и задавал математические задачки, которые они решали за минуту.
Это была его жизнь. Он любил ее.






Глава вторая. Билл.



Не хочу повторяться, но более удачного слова, чем "пророк" я подобрать не могу...
Как я думаю, здесь идёт протест против воли тех, кто прикрываясь именем Божьим, ставит свои порядки и законы...Как в тех же сектах, каждое слово Всевышнего исковеркано ими до неузнаваемости...А он, настоящий пророк, объясняет, что на самом деле правила не такие уж и суровые...Просит людей не бояться и следовать за ним...
И ещё такая ассоциация, что эти толстопузые священники на столько исказили смысл слов Божьих, что из семи морей рая получились семь ворот ада.
В общем, как-то вот так вот (алКошка)
И вот, он сидел на этом своем подоконнике, перебирал эти свои крайне важные четки. Глядел на серое небо за окном, вглядывался в него, стараясь словно найти что-то важное, что нужно было лишь ему – и никому больше.
Найти не получалось, а мысли все возвращались к прошлому.
Вспоминалось, как он, такой худой, такой страшненький, скакал по сцене – кое-как, срывая и без того слабый голос. Худоба была болезненной – но он старательно играл свою роль. Делал вид, что ест без остановки, что наслаждается едой. На деле, запихнув в себя очередную пиццу, он несся в туалет и играл с огнем. Пользовался способом балерин. Два пальца – да поглубже, чтобы до самого желудка. Образно, конечно, выражаясь, чтобы до желудка-то. Он был достаточно образованным, чтобы понять, что до желудка пальцами не достать. Тут даже руку просунь – все равно не достанешь никогда.
Вот. Его тошнило. Фигура была в порядке – и неважно, что чувствовал он себя паршиво. Потом он вообще перестал есть, ну не тянуло его – и все тут! Он заставлял себя, давился едой, но как ни старался – блевал. Выработал этот условный рефлекс сам, заставляя себя делать это.
Он думал, что умрет. Он уже прощался с жизнью – но популярность вовремя пошла на спад – и держать себя в рамках не приходилось больше. Он мог есть, сколько влезет. Постоянное нервное напряжение спало, и он снова попытался начать есть. Черта с два. Тело платило ему нежеланием принимать какую-либо пищу. Больница. Доктора поставили ему диагноз – анорексия. Его лечили около двух месяцев – сначала очищали кровь, потом кормили внутривенно, глюкозой (она была очень сытной и иногда он лежал на кушетке, просто ошалевший от чувства сытости, переполнявшего его), потом уже он начал и сам есть – аккуратно, понемногу – но часто. Цвет лица улучшился, а сам он, наконец, стал немного потолще и даже почти стал похож на мужчину. Это не могло его не радовать.
Вот только на улицах окончательно перестали узнавать. Ну и что? Зато он вылечился – и теперь мог спокойно есть, не боясь, что побежит в туалет и будет там гадить обедом.
Он всегда грустно усмехался, вспоминая этот курс лечения, он благодарен этим врачам на всю жизнь, он счастлив, что его вылечили. При мысли о том, что он мог умереть голодной смертью, Билл всегда содрогался. Хотя раньше эта перспектива не казалась ему такой уж ужасной.
Но, сидя на подоконнике и перебирая четки, он знал одно. Он уяснил это точно и давно. Все, что он делал в своей жизни до этого – было неверно. Он неверно использовал свою власть, он должен был расправить свои крылья – а он упорно прятал их, растравлял в себе демона, хохотал над смертью и сам гулял на грани.
Он ненавидел прошлую жизнь. Он мечтал забыть о ней – начать все сначала.
Сейчас бы он использовал популярность в благих целях. Он бы поучал, ставил на путь истинный, пел бы религиозные гимны – завуалированные и замаскированные. Сейчас он отчаянно завидовал тому мужчине, что пел с безумными глазами про семь морей рая, в которые он уведет верующих. Он не воспользовался тогда возможностью направить маленьких впечатлительных девочек в нужное русло. И теперь он искренне жалел об этом.
Теперь он знал, он понимал, он чувствовал всей своею душой и плотью – он – пророк. Он приведет Иисуса на землю второй раз. Или… Он и есть Иисус?
Ему становилось жарко от самой этой мысли, часто охватывающей его, заползающей в голову и прочно там поселившейся. Он хватал свои четки и отгонял эту мысль.
Это было богохульничеством. Он не мог называть себя Иисусом.
Пророком – да. Он определенно был им. Иначе почему он предвосхищал в мозгу некоторые события? Знал о них? Мог бы рассказать, но его не слушали?
Почему?
Откуда такие способности?
Он – пророк.
И никак иначе.




Глава вторая. Билл.


Не хочу повторяться, но более удачного слова, чем "пророк" я подобрать не могу...
Как я думаю, здесь идёт протест против воли тех, кто прикрываясь именем Божьим, ставит свои порядки и законы...Как в тех же сектах, каждое слово Всевышнего исковеркано ими до неузнаваемости...А он, настоящий пророк, объясняет, что на самом деле правила не такие уж и суровые...Просит людей не бояться и следовать за ним...
И ещё такая ассоциация, что эти толстопузые священники на столько исказили смысл слов Божьих, что из семи морей рая получились семь ворот ада.
В общем, как-то вот так вот (алКошка)
И вот, он сидел на этом своем подоконнике, перебирал эти свои крайне важные четки. Глядел на серое небо за окном, вглядывался в него, стараясь словно найти что-то важное, что нужно было лишь ему – и никому больше.
Найти не получалось, а мысли все возвращались к прошлому.
Вспоминалось, как он, такой худой, такой страшненький, скакал по сцене – кое-как, срывая и без того слабый голос. Худоба была болезненной – но он старательно играл свою роль. Делал вид, что ест без остановки, что наслаждается едой. На деле, запихнув в себя очередную пиццу, он несся в туалет и играл с огнем. Пользовался способом балерин. Два пальца – да поглубже, чтобы до самого желудка. Образно, конечно, выражаясь, чтобы до желудка-то. Он был достаточно образованным, чтобы понять, что до желудка пальцами не достать. Тут даже руку просунь – все равно не достанешь никогда.
Вот. Его тошнило. Фигура была в порядке – и неважно, что чувствовал он себя паршиво. Потом он вообще перестал есть, ну не тянуло его – и все тут! Он заставлял себя, давился едой, но как ни старался – блевал. Выработал этот условный рефлекс сам, заставляя себя делать это.
Он думал, что умрет. Он уже прощался с жизнью – но популярность вовремя пошла на спад – и держать себя в рамках не приходилось больше. Он мог есть, сколько влезет. Постоянное нервное напряжение спало, и он снова попытался начать есть. Черта с два. Тело платило ему нежеланием принимать какую-либо пищу. Больница. Доктора поставили ему диагноз – анорексия. Его лечили около двух месяцев – сначала очищали кровь, потом кормили внутривенно, глюкозой (она была очень сытной и иногда он лежал на кушетке, просто ошалевший от чувства сытости, переполнявшего его), потом уже он начал и сам есть – аккуратно, понемногу – но часто. Цвет лица улучшился, а сам он, наконец, стал немного потолще и даже почти стал похож на мужчину. Это не могло его не радовать.
Вот только на улицах окончательно перестали узнавать. Ну и что? Зато он вылечился – и теперь мог спокойно есть, не боясь, что побежит в туалет и будет там гадить обедом.
Он всегда грустно усмехался, вспоминая этот курс лечения, он благодарен этим врачам на всю жизнь, он счастлив, что его вылечили. При мысли о том, что он мог умереть голодной смертью, Билл всегда содрогался. Хотя раньше эта перспектива не казалась ему такой уж ужасной.
Но, сидя на подоконнике и перебирая четки, он знал одно. Он уяснил это точно и давно. Все, что он делал в своей жизни до этого – было неверно. Он неверно использовал свою власть, он должен был расправить свои крылья – а он упорно прятал их, растравлял в себе демона, хохотал над смертью и сам гулял на грани.
Он ненавидел прошлую жизнь. Он мечтал забыть о ней – начать все сначала.
Сейчас бы он использовал популярность в благих целях. Он бы поучал, ставил на путь истинный, пел бы религиозные гимны – завуалированные и замаскированные. Сейчас он отчаянно завидовал тому мужчине, что пел с безумными глазами про семь морей рая, в которые он уведет верующих. Он не воспользовался тогда возможностью направить маленьких впечатлительных девочек в нужное русло. И теперь он искренне жалел об этом.
Теперь он знал, он понимал, он чувствовал всей своею душой и плотью – он – пророк. Он приведет Иисуса на землю второй раз. Или… Он и есть Иисус?
Ему становилось жарко от самой этой мысли, часто охватывающей его, заползающей в голову и прочно там поселившейся. Он хватал свои четки и отгонял эту мысль.
Это было богохульничеством. Он не мог называть себя Иисусом.
Пророком – да. Он определенно был им. Иначе почему он предвосхищал в мозгу некоторые события? Знал о них? Мог бы рассказать, но его не слушали?
Почему?
Откуда такие способности?
Он – пророк.
И никак иначе.







Глава вторая.


Часть 2. Том.


Существует несколько типов девушек. Это для себя Том уяснил давно. Он уже мог определить тип, просто скользнув по незнакомке взглядом. Не у всех удавалось, он – умел.
Итак, типы девушек.
Категория первая, самая низшая. Шлюха. Та, которая примчится к тебе, как только ты захочешь хоть кого-нибудь, на скорую руку. Стоит свистнуть – и твоя. Ляжет под любого, раздвинет ноги и перед красавцем, и перед уродом. Со шлюхами нет проблем. Кроме их тупой наивности и безразмерной глупости. Они иногда думают, что если он переспал с ними, то будет и встречаться. И уже даже строят планы совместного будущего.
Категория вторая. Малолетки. Малолетки – это те девушки, которые еще не почувствовали вкус настоящих отношений и не испробовали на своей шкуре всю горечь частых измен и череду любовниц любимого. Они готовы резать из-за тебя вены, прыгать под поезд и визжать о своей безумной любви. Это опасные девушки. Такая забеременеет – будет ликовать – расскажет тебе, сверкая глазами о твоей новой проблеме – и ты стоишь и не знаешь, что делать – в ее глазах столько счастья, что ты просто не можешь сказать ей: «Делай аборт». Ты пишешь ей об этом по смс, ощущая себя последним мерзавцем.
Еще малолетки очень прилипчивы. Как банный лист к жопе – приклеится – не оторвешь.
Категория третья. Девушки, уже знавшие предательства, НО не знавшие любви настоящей, всепоглощающей и сжигающей. Таких девушек Том любил. С ними никогда не бывало скучно. Они ревновали по любому поводу (и без повода), истерили, психовали, уходили от него, возвращались, и, что самое главное, не говорили ему «люблю» и не просили того же в ответ. В большинстве своем эти девушки легко относятся к сексу и не имеют ничего против «потрахаться на втором свидании на заднем сидении машины». Но не стоит путать их со шлюхами! Нет! Девушка третьей категории никогда не прыгнет к тебе в кровать по первому «ну милая…». Она переспит с тобой, если ей этого хочется. А если не хочется – то выхода два. Либо ждать, пока ей захочется, либо катиться к двум предыдущим.
Категория четвертая. Одни из лучших. Тусовочные девушки. И тут дело в сексе и не в отношениях любовных, а в том, какие это прекрасные создания – девушки тусовочные – в большинстве своем. Не те гламурные дуры, которых можно есть глазами и нельзя брать, и те, что «свои», настоящие подруги, на которых можно рассчитывать. Они напьются с тобой, лягут с тобой спать, проснутся с тобой и уедут, постанывая что-то насчет головы, которая раскалывается. Замечательные это девушки!
И, наконец, категория пятая. Самая вкусная и желанная. Девушки прекрасные. Те, на кого можно просто смотреть – не прикасаться – и любить просто за то, что они есть, за то, что существуют на планете, за то, что позволяют собою любоваться.
Они знают, что означает быть любимыми, но и знают вкус неудач, поэтому не делают ошибок в обольщении. Поистине прекрасные, нимфы. И не стоит, опять же, путать с гламурными дурами. Эти – к первой категории.
А пятую категорию отличало еще и наличие мозгов в прекрасной голове.
Помимо своей воли к этой категории Том относил и Билла Каулитца.
«Жаль, что он исчез с экранов», - в очередной раз вздохнул парень, вспоминая очаровательную улыбку певца, - «Бывают же такие парни… Любого натурала с толку собьют».
Он был полностью прав. Этот парень, Билл, мог сбить с толку любого. Поначалу все думали, что он – девушка. Тому даже пара эротических фантазий приснилась. Когда он узнал, что красавица, на которую у него во сне стоял – парень, он разочаровался во всем мире и перестал верить в Бога. Разве есть справедливость – такая красотка – и мужчина? Да природа просто напутала, выпустила некачественный товар, допустила брак!
И при всем этом Билл Каулитц говорил очень мудро и отчаянно швырялся фразами Фредди Мекрьюри. Не то, чтобы Том любил этого усатого иранца, но относился к нему с примерным благоговением – перед талантом он преклонялся всегда, а перед талантом ТАКОГО размера – просто не мог не преклоняться и дрожать от страсти, слыша голос мужчины. Он вовсю испытал на себе силу таланта этого иранца, включив одну из песен раннего творчества. По спине катился пот, а зубы клацали. Больше он старался не слушать подобных песен. Но пару интервью с Меркьюри прочитал. И потом очень часто улавливал те же фразочки в лексиконе Билла. Не то, чтобы они были неизвестны, скорее наоборот, но навязчивое «дорогуша», падавшее с прекрасных губ Каулитца, распаляло его, хотелось заставить его называть «дорогушей» только себя. Билл Каулитц знал, какой образ надо выбрать. Он обратил на себя внимание в семидесятые – обратит и сейчас. И это, черт возьми, работало.
Билла любили или ненавидели. А равнодушных не было. Любовь или ненависть.
Тому ничего не оставалось делать, как ненавидеть. Ну не мог взрослый парень с хорошим образованием и недурным вкусом любить Билла Каулитца, который слишком часто не вытягивал ноты и отчаянно фальшивил на своих концертах.
Но в глубине души он знал праву о себе. Знал, что Билл Каулитц – из пятой¸ самой лучшей, самой красивой категории женщин. Он знал, что Билл очень умный парень, что, несмотря на свое неоконченное образование, он обладает хитростью лиса и чутьем волка. У него нюх на все эти новые тенденции, те, что на деле были хорошо забытыми старыми. Помпезность и рок-н-ролл. Это не могло не принести успех.
И пусть кратковременный, но все же.
Том тихонько вздохнул. Он очень хотел снова увидеть Билла Каулитца, услышать его голос и позлиться его интервью. Парень совсем пропал. Совсем.
-Том.
-Что?
-Смени меня.
-Да, конечно, - он отвлекся от своих мыслей и пошел выполнять просьбу напарницы. В больнице в этот час всегда было тихо – разве что кто-нибудь всхлипывал в туалете, и тогда он несся к этому больному, и успокаивал его, и хлопал по спине, и рассказывал что-то придуманное, а они смотрели на него, как на своего Бога и смеялись, и наклоняли голову, и печалились, и лезли обниматься. Случалось всякое.
Но он любил чувствовать свою маленькую власть над ними. Любил их – и управлял ими. Управлять такими талантами, как они – что может быть лучше? Ему стоит попросить:
-Нарисуй мне картину, - и они несутся выполнять, не потому что боятся, а потому что любят. Доверяют ему. Они в плену своего доверия. Они будут делать то, что им скажет он, Том.







Глава третья.



Часть 1. Билл.



В груди нарастало беспокойство. Тревога. Паника. Практически истеричное состояние. Хотелось в такие секунды бежать куда-то, не останавливаясь, спасти весь мир, спасти, спасти, спасти… Он не мог справиться с собой, не мог ничего поделать – он знал – что-то произойдет. Что-то обязательно случится. Это было как проклятье. Как его личное проклятье, которое никак не хотело покидать его.
Он уже забился в угол, спрятался от всего, что окружало его – но это чувство не отпускало просто так. В груди будто гудело что-то, выжигая изнутри красными буквами. Он точно знал – буквы – красные. Он чувствовал красный цвет. Он знал его. То был цвет Сатаны. Это он выжигал в его сердце буквы – всегда слишком поздно – и поэтому, видимо, слишком очевидно.
Да, он видел будущее. Ближайшее. И только самое худшее, что может случиться. Землетрясение – миллионы жертв – за несколько минут. Что дали бы эти несколько минут? Кого успел бы он убедить? Кто поверил бы Пророку?
И сейчас он сидел в углу комнаты, чувствуя, что это вновь придет, что вновь в его голове будут кричать люди – страшно, они будут плакать, звать его, Билла, на помощь, выть, кричать… А потом все, как обычно, стихнет. И в его душе красной цифрой Сатана вырежет цифру жертв. Двое или семь тысяч – вырезалось это одинаково больно. А он лежал в такие моменты на спине и плакал от собственного бессилия. Если бы Сатана давал ему хотя бы несколько часов - Боже мой, да он смог бы убедить, да что там, он бы ЗАСТАВИЛ их поверить себе, выслушать – и принять меры. Какие, он не знал. Пожар? Вывести из домов. Наводнение? Переселить в другой район. Землетрясение? Увезти из города хотя бы детей.
Но ему давали лишь несколько минут перед событием – и разрешали полностью насладиться самим действом. Он слышал все это. Иногда даже видел глазами кого-то оттуда. Словно проникал в сознание незнакомого человека – и чувствовал все вместе с ним. И физически тоже.
И сейчас – он знал, что-то произойдет. И сидел в углу. На глаза наворачивались слезы. Он безуспешно старался уверить себя самого в том, что сейчас ничего не произойдет, что будет все в порядке – он убеждал себя всякий раз – и уже сам не верил своим словами.
-Билл! – голос из коридора – как из преисподней – искажался в его воспаленном сознании, казался двойным, не то мужским, не то женским. В таком состоянии он уже был не в состоянии воспринимать мир адекватно. Он просто не мог. Старался – не выходило.
Он каким-то маленьким, зацепившимся за реальность, кусочком зрения увидел мать. Губы его растянулись в улыбке.
-Мама, - прошептал он, истерически смеясь, - мамочка, спаси меня! Они уже кричат, уже… Это сейчас произойдет, понимаешь, сейчас произойдет… Мама, забери меня. Забери! Нет! Нет! Плита! Осторожно, мальчик, - он слепо замахал руками, словно стараясь отогнать кого-то, но ничего не выходило. Он уже не видел мать, его уже перенесло туда, где рушились стены.
Ужас был написан на людских лицах. Это был какой-то госпиталь в Китае – стены складывались пополам. Больше пожаров он ненавидел только землетрясения.
Внезапно он почувствовал невероятную силу. Он мог управлять человеком, глазами которого видел! Он мог! Ему дали возможность!
Мальчик, стоявший рядом, не видел, как валится стена. Билл рванул к нему, крича:
-Нет! Нет! Плита! Осторожно, мальчик, - стены начали рушиться, и выхватить испуганного мальчика не получалось. Тот метался и всё ускользал от Билла. Наконец парень поймал его и потащил к тому месту, где, предположительно, должен был быть выход.
Вышвырнув мальчика, он побежал обратно, спасать еще кого-то. Все были в панике, лишь он, Билл, видевший уже так много смертей, оставался спокойным. Он хватал людей за ноги, тащил их, уцепившись за одежду – носился, как только мог. Он орал, он матерился, он выражался крайне непристойно. Кого-то, слишком бурно вопящего, даже ударил – и взвалил на плечо – чтобы вытащить из этого ада.
Дом продолжал валиться, но, на счастье, он был одноэтажным, что и помогло спасти ему много людей. К тому же, все было, как в замедленной съемке – лишь он один метался со скоростью света между людьми, спасая их жизни.
А его мать, стоящая в те моменты с ним рядом, лишь видела, как сын закатил глаза, махал в воздухе руками, сучил ногами и орал что-то по-китайски.
Потом он резко открыл абсолютно безумные глаза и посмотрел в небо.
-Мама, я спас много людей. Я – посланник Божий.
Симона села на кровать, стоявшую рядом, и закрыла лицо руками. Одно из двух. Либо её сын наркоман, либо он сошел с ума. Ей совсем не нравилось ни то, ни другое.
-Знаешь, мама, они звали Его. Они звали Его – и он послал им меня, - сын обнял мать за плечи и положил подбородок на сгорбленную спину Симоны, - это ведь благородно, правда?
Ему не нужен был ответ. Он не замечал состояния матери. Он был в крайнем возбуждении – еще бы, ведь он спас столько невинных жизней!
Наконец он мог что-то делать для этих людей. Наконец он не будет больше бояться этих моментов. Не будет прятаться и плакать.
Он будет действовать.
Его выбрали свыше.
И поставили на эту должность.





Глава третья.


Часть 2. Том.


Закрытый для всех – даже для себя самого. Таким он был на самом деле. Веселая улыбка, мальчишеский задор в глазах – он делал это для окружающих меньше, чем для себя. Ему не хотелось осознавать зияющую пустоту в душе, которая, несомненно, была.
Часто хотелось спрятаться куда подальше и не высовываться до второго пришествия. Он иногда задумывался о том, насколько человек несовершенная тварь. Он анализировал. Занимался самокопанием – и копанием в обществе. Был в нем такой червячок, который говорил, что кто-то когда-то загнал социум в рамки – и теперь выход за эти самые рамки считается признаком сумасшествия.
А ведь это в корне неверно!
Он никогда не спал без снов. Ему снился песчаный берег, ласковое солнышко, дети, играющие на побережье. Он просыпался и снова понимал, что мир несовершенен и совсем не знал, как ему с этим жить. И снова навешивал улыбку и шел. И лишь на своей работе он был собой. Он разговаривал с достаточно умными людьми, чтобы начать отвергать социум – и однажды понял, что социум начал отвергать его. О, нет, он не делал этого открыто. Просто в какой-то момент Том понял для себя, что ему уже и самому неинтересно в этой компании его сверстников и сверстниц. Ему бы всё на работу. И он шел туда, и пропадал там, и жил работой. Его все устраивало. Только личная жизнь как-то не задавалась.
Он осознал себя геем совсем недавно – просто начал замечать, что женщины раздражают его, а некоторые из друзей очень даже ничего. Он воспринял это как должное – ведь, повторюсь, он уже практически не зависел от социума. В эти моменты он жалел, что Билл Каулитц исчез с экранов. Приходилось смотреть старые интервью и сосредоточенно смотреть, стараясь не делать запретных движений руками – нет, все-таки мы погорячились, назвав нашего героя геем. Как приговор, правда?
Бисексуал. Он спал с девушками. Пятой категории. На других давно не соглашался. Спал, редко, сгорая порой от омерзения, от тошноты – но спал. Потому что ненавидел дрочить.
-Том, ты не мог бы… Там парень нервничает. А ты с ними чудеса творишь. Не хотели колоть успокаивающее.
Том лишь вздохнул, вставая с мягкого диванчика в ординаторской. Хотелось есть. Хотелось спать. Не хотелось налаживать контакт с новеньким. Лучше бы отправили к какому-нибудь пожилому безумцу.
Новеньких он не очень любил. К ним надо было ластиться и искать подход. Интересно – но утомительно.
-Палата?
-312.
Он не спрашивал имен, фамилий подопечных. Они скажут сами. И всю свою биографию расскажут тоже.
Коридор, поворот, немного вперед. Дверь. Зашел.
На кровати, спиной к нему, сидел парень. Наверное парень. Он утверждать не брался. Пока.
Русые волосы чуть ниже плеч, спина, как будто проглотил аршин, руки что-то перебирают.
-Привет, - он прикрыл за собой дверь и обошел незнакомца. Тот сидел с опущенной головой и глядел на свои четки. Агрессии парень не выказал.
-Привет.
-Как дела?
-Хорошо.
Но и на контакт не шел. Не плакал, не хохотал истерично. Спокоен, как удав. Ужасно.
-Как тебя зовут? – Том присел рядом с молодым человеком и легонько толкнул его плечом, - эй!
-Билл, меня зовут Билл, - подопечный резко поднял голову и поглядел Тому в глаза. Огромные, неестественно широкие зрачки что-то ощупывали внутри санитара, присматривались к душе, - а ты?
-Том, - он протянул руку. Пожатие было более, чем сухим. Они редко бывали приветливы в первый день.
-Том, я хочу домой.
-Тебе надо пройти анализы.
-Меня не выпустят отсюда.
-Если все в порядке – выпустят.
-Ты не понимаешь. Они мне не поверят. Не поверят, что Билл Каулитц может быть пророком, - парень встал с кровати и подошел к окну.
Том моргнул раз. Второй. Третий.
Билл Каулитц?
Не смешно, между прочим. Это не мог быть Билл Каулитц





Глава вторая.



Часть 3. Том.



Вместо глупого вопроса «А ты правда Билл Каулитц?» он задал другой, более резонный в их случае:
-Пророк? – вышло немного глупо, потому что он позволил себе ухмылку, расплывшуюся широко. Пророк, блин. Том решил для себя, что парню просто не хватает внимания, или это пиар – ход, или он просто играет с огнем. Билл Каулитц не был сумасшедшим. У него даже не было предрасположенности к этому. Билл Каулитц играл какие-то только ему известные роли – но сумасшедшим не был. Человек, работающий в такой сфере, как он, Том, мог понять это. Для этого надо было просмотреть интервью и концерты Билла. Спокойная речь, искренние глаза. Наверное, Билл просто заигрался в эти игры с огнем – и сейчас просто не представляет, то его могут оставить в «желтом доме» надолго.
-Пророк, - парень словно не слышал усмешки в словах, - понимаешь, я иногда вижу то, чего обычным людям не дано. Землетрясения, пожары, взрывы. И все бы ничего, но я вижу их, не находясь рядом с местом происшествия. Понимаешь?
Это уже было серьезно. Ему встречались люди, считающие, что наделены экстрасенсорными способностями. Возможно, они и были ими наделены, но их слушать не хотели. Человек не воспринимает то, что ему неподвластно. Он это и считает сумасшествием.
Том поглядел на бывшую звезду с жалостью. Он нисколько не верил в чудеса со стороны господина Каулитц. Он не верил ему в принципе. В нем было что-то такое, что мешало верить ему. Романтик чертов. Да по его глазам тогда было видно, что он трахает все, что движется. А что не движется, он двигает и трахает. Том не верил Биллу ни на грамм. Это было глупостью, и он должен был относиться к нему, как и ко всем – но этого парня хотелось подначить.
-Значит, Пророк.
-Да.
-И Боженьку видел?
-Нет.
-С чего же ты решил, что ты пророк.
-Понимаешь, - доверительно прошептал Билл, глядя в тот угол комнаты, где висела камера видеонаблюдения, - я могу спасать их.
-Кого? – Том выглядел по меньшей мере глупо.
-Людей, которые страдают.
Санитар рассмеялся.
-Значит, ты можешь спасти и меня?
Билл внимательно поглядел на него. Нахмурился, прикрыл глаза. Перебирая в руках четки, он наконец выдал:
-Ты здоров, как конь. От чего тебя надо спасать? И потом, я делаю это чужими руками. Не сам, понимаешь? – пациент начал нервничать. Щеки неестественно покраснели, глаза бегали из стороны в сторону, руки все чаще перебирали бусинки.
«Игра одного актера», - определил Том и потрогал тыльной стороной руки лоб Билла. Лоб был горячий, что ему, Тому, никак не нравилось.
-Эй, - он потряс больного за руку. Легонько. Потому что тот начал закатывать глаза и что-то шипеть.
-В Америке сейчас пожар, - Билл затрясся. Отполз от Тома дальше. Подтянул к себе колени. Уткнулся в них лбом.
-Я позову доктора, он вколет тебе снотворное.
-Нет! Я должен помочь им, - зубы парня громко клацали. Его морозило. Заболел? Или приступ?
Но в то, что Билл Каулитц сумасшедший, как все остальные в клинике, он не допускал. Это был нонсенс. Это было глупостью. Билл Каулитц не мог сойти с ума. Он был достаточно сильной личностью – Том знал это, он чувствовал такие вещи. Нюх, если хотите.
-Всем не поможешь, Билл. А что, если это – их судьба? – Том сел ближе и погладил Билла по волосам. Жест успокаивающий.
Внезапно Каулитц пнул его, и Том отлетел на другую часть просторной кровати. Оттуда, вызывая доктора, он и наблюдал за больным. Руки Билла совершали какие-то пассы в воздухе, как если бы он разгонял что-то вокруг себя. Потом одной рукой он прикрыл рот с носом, а второй – словно тащил кого-то. И разговаривал на чистейшим американском английском.
“Fuck!” – проскакивало через раз, билось о стены и возвращалось назад.
Выпендривается? Хочет внимания? Играет?
Черт, ему надо было идти в актеры.
Прибежал доктор, вколол пациенту успокоительное. Тот подергался еще минуты две и сполз. Глаза закрыты. Дыхание неровное, прерывистое, со всхлипами.
Том покинул палату с доктором.
-Я надеялся, что его не придется оставлять. Теперь я не уверен, - пробурчал психиатр.
-Можно я буду… Ну, следить за ним?
Доктор лишь махнул рукой.
-А тебе не много пациентов? Ты практически тащишь на себе самых странных из этой клиники.
-Наверное, призвание? – Том улыбался широко и открыто.
-Хорошо. Но пока что можешь отдохнуть.
Санитар кивнул и побрел в ординаторскую. Включил телевизор. Новости.
-Сегодня в Северной Дакоте (Америка) вспыхнул пожар на одной из ферм. По нашим данным, погиб один мальчик. В момент возникновения пожара в доме находилось семь человек. Алекс Овен вытащил пятерых, только, заходя в дом последний раз, не смог вынести мальчика. Тот задохнулся.
Показали этого Алекса. Уставший мужчина лет тридцати пяти.
-Да не знаю я, как вышло, что я спас их, - проговорил он, не глядя в камеру, - меня словно тащил туда кто-то. А потом… Потом перестал тащить – и я упал. Не смог идти дальше.
Том задумчиво выключил телевизор.
«В Америке сейчас пожар».
Что за черт? Откуда Каулитц мог знать?
Пророк?
А может, он правду говорит? Может, не врет?
Билл – пророк. Томас подумал об этом и прыснул со смеху.
Но как тогда объяснить произошедшее?
Это был истеричный смех.





Глава четвертая.


Часть 1. Билл.



Открыть глаза не представлялось возможным. Он спал в отчаянно – неудобной позе и очень хотелось повернуться, но не было сил. У него вообще не осталось сил. Он не помнил, что ему снилось – но это было что-то темное, черноглазое и тонкокостное. Аристократичное лицо. Этот человек был выше.
И все. Только это. Больше ничего. Обрывки мыслей и воспоминаний носились вокруг.
Внезапно рука перестала быть неподъемной – но, хоть она и весила, казалось, килограммов шестьдесят, он смог ее поднять и даже поднести ко лбу. И голос прорезался. Не сказать, чтобы прямо уж он мог разговаривать, но простонать что-то невразумительное вышло.
Во рту было сухо. Даже слюны не было. Он закашлялся, страшно, задыхаясь, пытаясь согнуться – но не выходило сгибаться, тело не слушалось. Только левая рука. Слушалась своего хозяина. А остальное тело не реагировало.
Кашель. Он не мог больше выносить этого. Страшно хотелось пить. Это не было прихотью – это было необходимостью.
-Очнулся? – насмешливый голос рядом. Знакомый. Билл честно старался вспомнить, кому голос принадлежал – но выходило из рук вон плохо. Практически не выходило вовсе. Он застонал еще раз, давая понять, что да, очнулся.
Тут он смог шевелить и второй рукой. Потянулся к столику (должен стоять по правую сторону от кровати, а на нем была вода), начал слепо шарить.
-Воды? – поинтересовался голос и Билл услышал шаги. Усердно закивал головой. Чьи-то осторожные руки приподняли его, осторожно усадили на кровати, облокотив спиной на подушку, и дали стакан с водой.
Он жадно начал пить, словно промедли он еще секунду – умер бы от жажды. Он думал, что выпьет стаканов пять, прежде чем напьется – но хватило и половины одного. И сила сразу вернулась, и лицо повеселело и даже, казалось, глаза он мог открывать. Попытался. Не вышло.
Потер глаза пальцами. Не открывались.
Что-то влажное и теплое прикоснулось к лицу. Он инстинктивно дернулся назад, но влажное и теплое последовало за ним.
-Ты плакал во сне, вот и не можешь теперь глаза открыть, - мягкий голос, очень добрый. Спокойный.
-Ясно, - ответил он, часто моргая. Свет резал уже привыкшие к темноте глаза и они заслезились. Спрятал лицо в ладошках, посидел так и вновь поднял голову. Напротив него с книгой в руках сидел давешний санитар.
-Привет, - он дружелюбно улыбнулся и протянул руку, - я забыл, как тебя зовут. Я – Билл.
-А я – Том, - руку пожали сильные пальцы. Том не прикладывал особых усилий – просто рукопожатие такое было, - как настроение?
-Отлично, - соврал Билл и внимательно поглядел на собеседника.
-Зачем врешь? У тебя же на лице написано, что нет у тебя никакого настроения.
-Как ты думаешь, мне доставляет большое удовольствие сидеть здесь, с тобой, когда у меня есть дела поважнее?
-Не думаю, - согласился санитар, по-птичьи склонив голову набок. Он вообще напоминал воробья, этот странный спокойный до одури парень.
-Ну, я пошел?
Том рассмеялся. Билл посмотрел на него с подозрением.
-Анекдот знаешь? Идут двое по улице. Мимо них идет девушка и говорит: Ох, один красивый, прямо орел, а второй так, дерьмо, в общем. Один из парней грудь выпятил и говорит: Ну, я полетел? Второй: полетишь ты, когда лопатой подкинут.
Билл посмотрел на парня странно. Уничтожающе. Кто из них сумасшедший и насколько к месту был этот глупый анекдот?
-Пророк, значит? – внезапно перестал хохотать Том.
-Да.
-Билл, пророки не смотрят на людей, как на что-то второсортное. А ты смотришь. А то, что ты так смотришь, значит, что ты не пророк никакой. А то, что ты не пророк, знаешь, что значит?
-Что?
-Что будешь ты здесь сидеть, как миленький, и не день, и не два, Билл.
-Ты меня очень обрадовал, - скривился парень и подошел к окну, - где мои четки? – Том вытащил требуемый предмет из кармана и протянул Биллу. Тот поглядел удивленно.
-Вообще-то такие штуки почему-то запрещены. Но я буду тебе давать их. Если они так нужны.
-Нужны, - огрызнулся Билл и встал к окну снова, перебирая бусинки, - я хочу побыть один.
-Ты боишься общества.
-Я его не люблю.
-Это болезнь.
-Это моя особенность.
-А потом ты закатишь глаза и, подобно супермену, понесешься спасать мир.
-Тебя это не касается.
-Касается.
-Ты меня нервируешь.
-Это часть моей работы.
-Нервировать меня?!
-Да.
-Зачем?
-У тебя активность снижена. Отсюда – истерические припадки.
-Это не припадки, это – провидение.
-Да.
-Точно тебе говорю.
-Ага.
-Ты мне не веришь?
-Верю.
-Не веришь!!!
-Ты будешь убеждать меня? Хорошо, я не верю.
-Почему?
-Ты ставишь меня в тупик. Сначала ты хочешь, чтобы я тебе не верил, теперь ты жаждешь знать, почему нет. Понимаешь, почему тебя здесь держат?
-Ты сбил меня с толку.
-Ты меня тоже. И я правда верю тебе, Билл. Поэтому уж, пожалуйста, изображай нормального, потому что иначе тебе будут колоть такие штуки, что ты глаза открывать с трудом сможешь.
-Ты правда мне веришь?!
-Да. Тебе сейчас надо еще поспать. А потому покушать. А потом снова поспать. Договорились? Надо только придерживаться моих советов. И тебя выпустят. У них свои представления о нормальности. И я их знаю.
-Почему ты веришь мне?
-А ты хочешь, чтобы я не верил?
-Я бы не поверил.
-И я не поверил. А потом увидал репортаж. Только ты не пророк, Билл. Давай запомнишь это, хорошо? Я не знаю, как тебе это удается, но ты не пророк. Придерживайся этого, ладно? И постарайся не… Э – э – э, впадать в такое состояние здесь. Иначе лечение продлится. А сейчас ложись спать.
Билл и в самом деле чувствовал себя очень уставшим. Ему было приятно, что санитар поверил ему – и за это хотелось приласкаться, сказать что-нибудь хорошее.
Вместо этого он решил слушать этого парня во всем. В конце концов, он знает лучше. И он поможет ему, Биллу. А он, Билл, сделает вид, что он не пророк. Хотя и знает об этом сам. Но ему достаточно. Он заставит этого Тома поверить в то, что он посланец Божий. Заставит.
С такими мыслями Билл Кау





Глава четвертая.


Часть 2. Билл.


Он хотел вырваться из многолетнего кошмара – убежать от себя самого, разорвать все связи. Но это было невозможно – он любил, любил чисто, всей душой, отзываясь на каждую маленькую, ничтожную ласку с ее стороны. Он, Билл, не был ей нужен – разве что, как объект для насмешек. И это было втройне ужасно – потому что он понимал это, потому что она понимала это, и потому что ни один из них не мог, не хотел разорвать порочный круг.
Если бы его спросили – любит ли он ее до сих пор – он не смог бы ответить «нет» честно. Он мог лукавить перед кем угодно – перед собой не выходило. Он все еще помнил эти черные локоны ее волос, красиво вьющиеся и кажущиеся совсем сказочными. Он не мог забыть тонкие кисти ее рук, иногда рук таких ласковых – а иногда бьющих. Да, именно так, он позволял ей ударить себя иной раз. В память врезалась белая кожа – было такое впечатление, что девушка была фарфоровой.
Она позволяла прикасаться к себе – когда была в хорошем расположении духа. О, она никогда не заботилась о том, что скажут люди вокруг – она могла сама сделать из никого по имени Билл все по имени Билл. Её слушали, й подчинялись, она имела власть.
Но она была холодна – как никто. Вокруг нее была огромная стена – она сама ее и возвела. Она определенно была самым прекрасным, что было в его жизни – несмотря на всю боль, причиненную ему. Он бы ни за что не смог забыть ее черные глаза.
Ее внешность была… Аристократична. Прекрасная девушка с поистине темной душой. Иногда – очень редко – она раскрывалась перед ним – и за эти моменты стоило жить. В такие минуты она осторожно прикасалась к его щеке и вела пальцем ниже – к подбородку. А потом, глядя в его расширившиеся зрачки, тихонько целовала в щеку. И хохотала, звонко, красиво, не зло – когда он краснел и прижимал руку к месту поцелуя.
И сейчас, находясь в состоянии, похожем на сон, он вновь и вновь ловил себя на мысли, что ему все время снится она – эта прекрасная девушка с черной душой. Да, из-за которой он не мог и не хотел больше любить. Та, которую он проклинал много раз. Та, которая смеялась над ним и издевалась, хуже, чем все остальные – и вместе взятые. Единственная, рядом с кем он чувствовал себя ущербным. Единственная, рядом с кем он жил. Единственная, рядом с кем он чувствовал себя богом. Единственная, которая убивала его.
Та единственная, которую он любил. Которую пытался оставить далеко в своей некрасивом прошлом.
Та самая, о которой он не мог – и не хотел забывать.
И сейчас он видел ее в своем сне – шел за ней, как щенок. А она только смеялась и манила за собой, в темноту, в пропасть.
-Эй, Билл, - извне. Он резко открыл глаза и сел на кровати. Санитар, - ты метался, - он виновато сжал Билловы пальцы, лежащие еще поверх покрывала.
-Ничего, спасибо, что разбудил, - Каулитц вырвал свою руку и потянулся.
-Кошмар?
-Я бы не сказал. Неприятные воспоминания одолевают.
-Как ты выл на сцене?
-Нет, - лаконично. Он уже знал, что Том намеренно цепляет его. Он не понимал – зачем – но раз уж решил доверять, то делал это до конца. Если Том его цепляет – значит, так надо. Он еще не разучился доверять всецело. Хотя любой другой на его месте не доверился бы и матери.
-А какие?
-Какая тебе разница?
-Мне до всего есть разница.
-Несчастная любовь, - буркнул Билл, подходя к окну, - ты доволен теперь? Слушай, может, я сделаю дебильное лицо, и ты поведешь меня гулять? Меня уже бесит эта чертова комната. У меня так клаустрофобия начнется.
-Сделай, - пожал плечами Том. Билл сделал и санитар прыснул.
-Что такое?
-Я пошутил насчет того, чтобы ты делал.
-Идиот.
-Ты не меньший.
-Ты первый начал.
-Я?
-Ты.
-Кто предложил состроить рожу, чтобы пойти погулять?
-Я.
-Значит, ты идиот.
-В логике тебе не откажешь. Так мне делать лицо идиота?
-Зачем?
-Чтобы ты меня выгулял, тупица!
-А! нет, не надо. Пойдем, - Томас осторожно придерживал Билла за локоток, как если бы тот каждую секунду грозился упасть и сломать шею.
-Перестань держать меня за руку, - зашипел Билл. Он ненавидел заботу о себе. Порой.
-Господи, когда тебя уже выпишут, а? ты меня за двадцать минут общения с тобой достал. Может, это правильно, что ты прячешься от людей?
-Заткнись.
-Агрессия, Каулитц? Запомни, тебя должно быть невозможно вывести из себя. А ты злишься по любому поводу.
-Ты меня ненавидишь? – Биллу внезапно захотелось зарыдать. Почему?
-Нет. Зачем? Почему я должен ненавидеть тебя? Ты – мой пациент. Мы оба хотим, чтобы тебя выпустили, потому что ты – нормальный.
-Я ненормальный.
-Почему?
-Я не хочу, чтобы меня выпускали.
-Почему?
-Не знаю.
Он врал. Он знал прекрасно. Он не хотел возвращаться в свое одиночество голых стен холодного дома. Он не хотел сидеть целыми днями один дома и смотреть в окно. Он не хотел так жить.
-Значит, продолжай в том же духе.
-Идиот.
-Придурок.
-Ты не имеешь права обзывать меня.
-Ты меня тоже.
-Я больной человек, сумасшедший. Мне все можно.
-А мне можно тыкать в тебя электрошокером.
-Кретин.
-Ты думаешь, что я шучу?
-Нет, я думаю, что ты кретин.
-Повторяешься. Скудный запас слов?
-Болван.
-Прогулка окончена, - под локоток, обратно в помещение клиники. Но это уже что-то… Прогулка на свежем воздухе. И можно даже представить, что человек рядом – это его друг.






Глава четвертая.


Часть 1. Том.


Этот парень определенно не был душевнобольным. Кажется, он просто кому-то мешает жить. Кажется, этим кем-то была его мать. Том знал, как выглядят жадные женщины. Жадные непроизвольно, на уровне подсознания. Они прячут свое желание манипулировать в заботе. Но сами об этом не подозревают. О, да, Том часто видал таких людей. Выходило так, что некоторых клали в клинику потому, что родственники хотели иметь над несчастными полный контроль.
Конечно, эта милая женщина, мать Билла, сама о себе такого даже не подозревала. Но благими намерениями выложена дорога в ад. И это ненормально, что в принципе адекватному человеку дают препараты, которые мозг потихоньку разрушают. Том поэтому велел Биллу таблетки эти красивые не пить. А затем, памятуя о видеокамере, и вовсе начал таблетки менять на обычные витамины. Пусть здоровье Билла укрепляется, Тому не жалко.
Так вот. Билл определенно не был сумасшедшим. Но теперь он старательно строил из себя ненормального – именно на том уровне, на котором ему самому было известно о душевнобольных. Всяких человек, близких к психиатрии, сразу должен догадаться, что он вполне себе нормальный – только замкнутый – ну так это не такая уж и болезнь. Это особенность человека. Любого. Темперамент, так сказать.
Однако иногда доктора закрывали глаза на таких больных. Ибо больница тоже нуждалась в деньгах, а мать Билла платила за сына столько, сколько даже Германия, с ее уровнем медицинского обслуживания, не платила за год.
Тому было жаль этого странного парня, бродящего по своей палате с четками наперевес. Изображать из себя больного и быть им – разные вещи, и первое очень утомляет. Так утомлялся от этого образа и Билл, поэтому после четырех часов хождения по комнате он садился на кровать, скакал на ней, веселился – и вновь старался замаскировать это под болезнь.
Иногда он спал целыми днями. Тогда он кусал во сне губы, зрачки носились под веками, руки цеплялись за простыню – или что-то, попавшееся под руку. Том как-то догадался подставить свои пальцы – Билл чуть было не сломал их. Потом проснулся, улыбнулся виновато, поднес пальцы санитара к губам и, как был извиняясь, легонько поцеловал их. И рассыпался в благодарностях. За что Билл его благодарил тогда – Том понимал смутно. Однако парень сообщал ему, что во сне Том помог ему, практически спас из лап какого-то зверя, имя которому было – Мариса.
И так минуты складывались в часы, часы – в дни, а дни – в недели. Том уже не мыслил себе жизни без этого странного Билла. Их разговоры умиляли, они могли спорить часами, с пеной у рта, Билл частенько норовил вцепиться в Томовы волосы.
Единственное, что Тома огорчало – Билл продолжал иногда биться в истерике. Закатывать глаза, говорить на незнакомых языках, выставлять вперед руки. Тому в такие минуты приходилось якобы случайно отшвыривать простынь на видео – камеру (это было запрещено, но охрана почему-то никогда не замечала), обхватывать Билла за талию, прижимая его спину к себе и шептать на ухо всякие глупые вещи. Он просто-напросто боялся, что в один из разов Билла там плитой придавит или еще что-то. Он, Том, уже знал точно, что его пациент говорит правду – сначала ему подробности очередной катастрофы рассказывал Билл – и уже потом он узнавал о ней из новостей. Связи с внешним миром у Каулитца не было. Получалось, что он не может лгать. И Тома это сильно пугало.
Впрочем, это происходило все реже и реже. Сначала это было каждый день. Затем через день. Сейчас же такое случалось раз в неделю. Билл потом долго плакал и трясся на плече у Тома, не пряча настоящего своего лица – показывая испугавшегося мальчишку, которым он, несмотря на возраст, и был. Того самого, которому нужна была поддержка, человек рядом, который бы мог вот так подставить любимую футболку для его, Билла, слёз. И как бы он потом не разглагольствовал о том, что одиночество – это прекрасно, Том понимал – не нужно ему, Биллу, это самое одиночество, совсем не нужно. Что устал он от этого состояния. И что ему совсем не импонирует быть одному в этом мире. А людям он доверят практически разучился.
И Том решил. Для себя. Что будет тем, кому Билл Каулитц доверять сможет. Что станет ему другом.
И это решение привело его в такой восторг, в который, наверное, Менделеев не пришел, когда открыл свою знаменитую таблицу.






Глава пятая.


Часть 1. Билл.



Дверь захлопнулась. Все! Кончено! Нет ничего больше!
Билл безвольно откинулся на подушки и прикрыл глаза. Сердце билось через раз, ускоряя или замедляя бег. Кровь пульсировала в висках, руки безвольными плетьми опустились на кровать. Это было больно. Это было… Страшно. Он уже не представлял себе жизни без Тома.
Желудок скрутило, и Билла стошнило прямо на пол. Голова раскалывалась, тело тряслось. Слабость подкашивала, и он не знал, куда себя деть – с блевотиной на полу и с полным разгромом в душе. Казалось, весь мир рухнул.
«Я не должен был к нему привязываться», - билась мысль в мозгу, не давая ему упасть в благословенный обморок. В палате воняло. Он еле нашарил кнопку, чтобы вызвать доктора.
Тот прибежал меньше, чем через минуту, увидал безобразие на полу и велел вколоть Биллу что-то. Тепло разбежалось по телу, но, когда Каулитц засыпал, вонь усилилась в сто раз, проникая, казалось, даже под кожу.
Сон не принес забвения. Не успокоил расшалившиеся нервы, не дал забыть обо всем. Стало лишь хуже.
В его сне к нему ползли отвратительные черви, огромные и жирные. Он отбивался от них, удирал, земля забивалась под ногти – потому что поверхность была практически вертикальной – а он лез, выше, выше, подальше от этих тварей.
Потом черви сменились змеями. Те шипели и старались нападать. Билл пятился, пока не наткнулся на стену, а пресмыкающиеся все ползли и ползли на него, словно обнюхивая раздвоенными язычками.
Затем были огромные собаки. Он брел по пустому городу, засунув руки в карманы. Пытался спрятать свой страх. Огромные псы вылетели из-за угла и начали его облаивать, нападать. Внезапно оттуда же, откуда выскочили собаки, неспешно вышла девочка лет семи. Она улыбнулась, обнажая полусгнившие зубы, и потянула к нему руки.
-Ко мне, - глухо проговорила малышка, и собаки окружили ее. В оцепенении Билл наблюдал за тем, как огромные псы разорвали девочку на части. А та до последнего смотрела ему в глаза, улыбаясь, обнажая эти своей ужасной улыбкой.
Он завизжал – и оказался в другой ситуации. Теперь юноша шел по кладбищу. Вокруг летало воронье. Птицы каркали, разрывая тишину ночи.
«Птицы спят ночами», - апатично подумал Каулитц и побрел дальше. Могилы начали открывать, земля разверзалась. Из гробов вставали люди – полусгнившие и мерзкие, такие, что Билла тошнило – но он, проблевавшись, шел дальше – он не знал, куда, но должен был идти – он точно знал. И это было ужасно. И эти люди, они брели за ним, постанывая что-то, брели с его именем на губах, протягивали сгнившие руки. А вокруг носились рои мух. И он снова блевал и вновь шел.
Казалось, невозможно упасть в обморок во сне, но он именно это и сделал, когда почувствовал зловонное дыхание одного из трупов на своей коже.
-Спаси, спаси, спаси, - твердила мразь, прикасаясь к нему. Провалился в темноту.
Очнувшись, все еще в своем сне, он понял, что лежит в гробу – и что воздуха нет, его УЖЕ нет, он уже сдышал его весь. Он принялся колотить руками по крышке гроба, вопя:
-Я живой, выпустите! Спасите! Спасите!
Но никто не стремился вытащить Билла Каулитца из его могилы. Тогда юноша начал лупить сильнее – и момент, когда прохудившаяся крышка сломалась под его натиском, был самым прекрасным в его жизни.
В лицо рванула земля, и он отшвыривал ее, лишаясь ногтей вовсе, выкапываясь из этого ужаса – и, казалось, толща земли над ним бесконечна.
И вновь по кругу – черви, змеи, собаки, трупы, могила. Он кричал, должно быть, своим криком он перебудил всех, наверное, он испугал все сущее на земле – но, как оказалось, ВСЁ было мертво. Вокруг не было ни клочка живого. В один из моментов, когда он спасался от червей в третий или четвертый раз, на руку села бабочка. Она подрагивала крылышками, словно говоря: «Спаси меня, мы остались живы вдвоем – ты и я». И он лишь хотел погладить насекомое по крылышкам – оно превратилось в его руках в пепел. Это было похоже… Это было самое ужасное из всего. Он приносил смерть. Благодаря ему вокруг не осталось ничего живого. И тогда он не стал бежать от червей, дал змеям подползти близко-близко и коснуться язычками его ног и рук, не стал сбегать от собак, позволил мертвецам окружить себя, не отмахивался от ворон, смиренно закрыл глаза в могиле – а, открыв их, оказался на песчаном побережье. Вокруг невыносимо орали чайки, а рассвет был нежен. Ветерок ласково трепал волосы, навевая солоноватый запах моря.
Боль в груди улеглась, когда он увидел неспешно бредущего к нему Тома с двумя бокалами в руках.
-Где мы? – прошептал он тихо.
-Мы – в семи морях рая, - ответил санитар и рухнул на песок рядом с ним, - когда проходишь шестой круг ада, неизменно оказываешься здесь. Это – седьмой круг рая. Самые прекрасные мечты сбываются здесь. Всем хорошо. Ты прошел. Прошел.
Парень поставил бокалы на теплый, несмотря на утро, песок, и подполз к Каулитцу. И просто обнял его, прижал к себе.
Тепло разлилось по венам. И успокоение было найдено. И не надо было ничего больше. И шевелиться не хотелось.
Только он, Том и рассвет. Надо ли было еще что-то?
И если до этого он просто на уровне каких-то первобытных эмоций симпатизировал санитару, то сейчас он понял. Понял, что может полюбить этого странного парня, который все дни напролет проводит с ним, Биллом.
И от этой мысли стало еще спокойней, еще лучше, еще приятней.
Нет, в его сне не было ни капли пошлости, даже прикосновений губ к губам – Билл просто сидел на побережье и просто таял в сильных загорелых руках. И это было, пожалуй, прекраснее всего на свете. Это была законченность. Это была бесконечность.






Глава пятая.


Часть 2. Билл.

Он не хотел просыпаться. Не хотел – и все тут! Что его ждет в этом чертовом сером мире? Какой очередной подвох за углом?
Что? Что? Что еще навалится на него?
Пограничное состояние между сном и реальностью не может длиться вечность – но, казалось, минула именно она, пока он, наконец, вынырнул из полудремы и открыл глаза. Кроме него, в палате не было никого. Сердце защемило. Он так привык к Тому, который ко времени, когда Билл просыпался чаще всего сидел в кресле рядом. Это было ужасно. То, что Тома не было. Это противоречило природе вещей.
И вдруг накатил страх.
«Это», - понял юноша, сжимая зубы так, что стало больно. Теперь Тома уже не хватало точно. Теперь он нужен был, как никогда прежде.
Страх.
Опасность.
Боль.
Спастись, исчезнуть, раствориться!
Билл шумно выдохнул и вцепился пальцами в простыни. На глазах выступили слезы, мелкие бисеринки пота покрыли лоб.
Очень страшно.
Как никогда раньше.
Дом трясло. Многоэтажка. И, как раньше – он просто наблюдатель. Он не может ничего сделать.
Он визжит, пытается бежать на помощь – но не выходит, он – бесплотный дух здесь.
А многоэтажка рушится.
А Билл понимает, что спасти он уже успел бы, как минимум, пятерых. От осознания этого он в бессильной злобе плачет.
Картина меняется. Пожар. Крики, вонь, плачь. Он хочет бежать, помогать, вытаскивать кого-нибудь – но снова не может. Он задыхается от этого, но стоит на месте. Это затопляет его, это бьет под дых, заставляя сгибаться.
Наводнение. Вокруг плавают обломки чужой жизни. Он бредет под водой – ему не нужен кислород, он не дышит. Идет и смотрит на останки людей, животных. На то, что раньше было Домом. На все.
И не может поделать ровным счетом ничего.
-Какого черта? – орет он, но из горла вылетает лишь хрип. И это ужасно. И это пугает.
Он видит девочку – она глядит на него открытыми мертвыми глазами – болтается в воде, как кукла.
Он уже забыл, что значит ненавидеть такое состояние, когда не выходит помочь.
А потом он переносится в какую-то больницу. И видит Тома. Тот подключен к каким-то аппаратам, очень бледен, щеки впали, нос смотрится странно на этом лице – словно его прилепили. Вообще, Томово лицо больше похоже на пластилиновое. В нем нет эмоций.
И Билл не может ничего понять. Он только знает, что Тому, его Тому так плохо, а он ничего не может поделать. Просто стоит и глядит.
-Он в коме уже трое суток, - говорит кто-то подле. Билл не видит говорящих – но ему достаточно просто слышать их.
-С двадцать третьего июля, я понимаю?
-Да.
Стоп! Сегодня – семнадцатое июня. Выходит, он в будущем? Он видит будущее? Этого нет?
Билл весело рассмеялся. Так вот, почему он не может никому помочь – ему еще дадут такой шанс.
И он очнулся. Обвел палату взглядом.
Рядом сидел доктор и хмуро глядел на него.
Пальцы свело судорогой, и он не мог отпустить простыни. К тому же, кажется, юноша прикусил язык. Или губу. Во рту чувствовался солоноватый привкус крови.
Привкус горя, страданий и боли.
Да. Именно так.
Ему вкололи что-то – и руки расслабились, а глаза – вновь закрылись. Конечно, он не слышал, что доктор, выходя, произнес:
-Припадки же почти прошли… Какого черта? Придется держать его еще.
-Доктор…
-Да?
-Том, ну, этот санитар, который сидел с Биллом… Ушел в отпуск.
Доктор смерил ассистента долгим изучающим взглядом и вздохнул:
-Давно пора. На моей памяти Том ни разу не уходил в отпуск. Пусть мальчик отдохнет.






Глава пятая.


Часть 3. Том.

Просыпаться и знать, что где-то Билл также просыпается и улыбается утреннему солнцу – но без него, Тома – не хотелось. Не хотелось открывать глаза, идти к зеркалу, чистить зубы, справлять нужду, принимать душ, завтракать.
Не хотелось – и все тут!
Поэтому Том решил назло всем врагам весь день лежать в постели.
«И вообще… Надо в отпуск», - мысль нагрянула нежданно. И была прекрасной. В конце концов, эта работа сводит его с ума. Он скоро тоже в желтый дом угодит. А ему не хочется туда.
«Отпуск», - повторил он мысленно и потянулся. Слово было вкусным – но немного непривычным. Тягучим таким.
Юноша схватил телефон и набрал номер больницы. Мило пообщался с секретаршей главного, еле дождался, пока эта сука, наконец, выплеснет всю совершенно ненужную ему информацию. И, спустя полчаса, девушка соизволила соединить его с серьезным боссом – так он называл главного – хилого мужчину и намечавшейся лысиной. О лысине серьезный босс не догадывался, а хилость свою называл врожденным аристократизмом.
Главный даже не стал дослушивать просьбу Тома – просто коротко ответил:
-С сегодняшнего дня ты в официальном отпуске. Что-то еще? Деньги тебе перечислят.
-Это все.
-Тогда удачи, - шеф повесил трубку. Вот так. Никаких тебе: «Том, ну что тебе стоит поработать еще», «Нет, Том, ты нужен этому чертову психопату Биллу Каулитцу» или «Заедь, попьем чайку». Ничего. Просто – «Тогда удачи». Как мило. Все-таки его шеф – чертов мерзавец, подонок и слизняк. Точно.
-И что же мне делать целый месяц?
А почему, собственно, месяц? Он три года работал без отпуска. Да, три года. Каждый год – полтора месяца этого самого отпуска.
Хоть заотдыхайся теперь.
-Буду целыми днями валяться в кровати и отсыпаться, - решил для себя Том и повернулся на левый бок. Почесал лодыжку. Перевернулся на правый бок. Почесал правую лодыжку. Демонстративно зевнул – как будто было, кому демонстрировать! Потер глаза, почесал лоб.
Потянулся. Закрыл глаза. Поразмышлял о вечном (В голову лезли глупости вроде красавчика Джуда Лоу). Вновь потянулся. Потер переносицу, открыл глаза и уставился в потолок. Когда это он успел перевернуться на спину? Очень странно.
Решив, что валяться больше не может, парень решил совершить познавательную экскурсию по собственной квартире. В результате этой самой экскурсии нашел потерянный давно носок, старомодный джемпер, пару потерянных сережек в губу и воняющий кусок колбасы. Грустно посмотрев на носок, кинул джемпер куда-то под кровать, поменял новую сережку на старую, грустно понюхал колбасу и присел на кровать.
Меланхолия овладевала им. Делать было нечего.
Поэтому он решил еще раз – более пристально – осмотреть свои владения. Итак, Том бродил по квартире, приглядываясь да принюхиваясь (вдруг он еще куда припрятал вкусную колбасу). В результате второго путешествия юноша обнаружил женский лифчик, пару пятен от кофе под кроватью и красивую папиросу, явно чем-то забитую (а других-то Том не держал, знаете ли). Папиросе он обрадовался и решил скурить ее в гордом одиночестве.
Накурился.
Стало веселее. Парень надел лифчик на голову, нашел джемпер, снял лифчик, надел джемпер, вновь надел лифчик. Подумал. Снял лифчик, снял джемпер, надел лифчик, надел джемпер. Теперь он был женщиной.
Носок он надел на руку и теперь был женщиной с одной культей, замотанной в тряпки. Голод одолевал, поэтому пришлось съесть гнусно воняющую колбасу. Как истинный гурман, Том сначала долго принюхивался к куску, рассматривал его со всех сторон и пускал слюни.
Потом, наконец, решился – и одним махом проглотил тухлятину.
Поблевав в свое удовольствие, парень почувствовал неожиданный прилив сил и тягу к уборке. Он честно пытался оттереть пятна от кофе – но не очень-то получалось. Конечно, если бы он взял тряпку и ведро с водой, дело пошло бы веселее, но Том не был особо сообразительным малым – поэтому усердно тер пол ладошкой.
В конце концов, ему это надоело.
И он снова лег спать.
На сей раз глаза закрылись быстро, но одеяло начало взлетать под потолок. Это его, Тома, очень обижало. Он даже пытался всплакнуть – но словить проклятую тряпку не мог. Тогда парень пошел на хитрость. Притворившись, что уснул, юноша притаился. Одеяло великодушно опустилось на него – дразня, тут-то он и схватил его!
-Врешь – не возьмешь, - запела тряпка дурниной и принялась кружить бедного юношу по комнате.
Мирно уснул он лишь упав на пол рядом с кроватью.
И спокойно проспал целые сутки.






Глава пятая.


Часть 4. Том.

Следующие две недели прошли до тошноты однообразно. Том сидел в Интернете, скачивая какие-то бессюжетные фильмы, искал музыку (зачем?) общался по ICQ. Пару раз сходил погулять с друзьями. В итоге таких прогулок он неизменно просыпался в чужой постели и чувствовал себя абсолютной свиньей. Это угнетало.
К концу второй недели, окончательно исхудав (юноша забывал пополнять холодильник) и озлобившись, Том все же решил выйти на свою чертову работу, без которой просто не мыслил жизни. Скорее, конечно, это было желанием увидеть Билла – но ведь парень не знал, захочет ли тот видеть его. Как бы там ни было, но Тома еще никто не снимал с должности «личной сиделки Билла Каулитца» - так подтрунивали над ним другие санитары.
Никто не снимал. Если только сам Билл не попросил. Том очень надеялся, что тому не пришло в голову сделать это. Иначе даже просто вход в палату Каулитца был для него закрыт. Что было бы, вне всяких сомнений, большим ударом.
Итак, Том Каулитц, посвежевший и набравшийся сил (голодный и злой) решил выйти на работу. Он уведомил о своем решении серьезного босса, тот пробурчал что-то несвязное, что, вне всяких сомнений, обозначало: «да, конечно, приезжайте, мы рады снова видеть вас», и Том суетливо стал собираться на свою чертову любимую работу.
В клинике ничего не изменилось. Она не разрушилась до самого основания, когда самый трудолюбивый работник ушел отдыхать. Черт. Кажется, никто даже и не заметил его ухода. А его, между прочим, не было целых две недели!
Билл.
Билл.
Билл.
Билл.
Том несся по коридору, похожий на призрака: халат развевается, неестественно-белое лицо, синие круги под глазами. Прекрасный, наверное, видок.
Сестры и другие санитары хотели закатить грандиозную вечеринку в честь его возвращения, но Том лишь буркнул, что должен проверить «своего» - нацепил халат и понесся. В итоге то, что, оказывается, его отсутствие заметили все, оказалось не таким уж и важным.
Билл.
Сердце стучало одновременно в пятках и в ушах.
Он влетел в палату, пинком открыв дверь. Обычно юноша не позволял себе такого – но не сегодня.
То, что он увидел, потрясло его.
Билл сидел в кровати с абсолютно отсутствующим выражением лица, раскачиваясь взад и вперед. На руках – следы от ремней.
«Его привязывали?»
И его, Тома, сменщик, Льюис, сидящий около кровати и читающий книгу.
-Эй, - рыкнул санитар, - что это с ним?
-Ежедневные приступы, - не отрываясь от книги, ответил парень.
Ежедневные приступы? Когда он уходил, это случалось раз в неделю, если не реже! Какого черта?
-Не знаю. Никто не знает. Он же шел на поправку. Наверное, ему нужен был ты. Я имею ввиду… Ты ушел в отпуск – и Каулитц словно слетел с катушек, - оказывается, Том сказал то, что думал, вслух.
-Какого черта? – рыкнул Том, садясь на кровать и беря Билла за руку, - вы не вызвали меня?
-А не много ты на себя берешь? Это было бы просто свинством – ты не отдыхал три года. В конце концов, ты сдохнешь от этого гребаного ритма.
-О, спасибо. Чем его накачали?
Льюис начал перечислять препараты.
Черт возьми. Их нельзя было начинать принимать так – с бухты-барахты. Хотя если бы он, Том, позволял Биллу пить те таблетки, которые ему давали до того, как санитар с триумфом ушел, Биллу было бы несколько проще. Во всяком случае, такого сногсшибательного действия это все не имело бы.
-Слушай. Я вернулся из отпуска. Могу ли я рассчитывать на то, что снова… Черт… Могу я снова ухаживать за ним?
-Конечно. Я ведь просто заменяю тебя – если ты помнишь.
Значит, Билл так и не попросил, чтобы Тому запретили приходить к нему. Значит, Билл все-таки хотел, чтобы в его комнате, рядом с ним, сидел именно Том. Так?
-Тогда иди, хорошо. Я и сам справлюсь.
-Ладно. Лекарства он должен принять через два часа. Иначе забьется в истерике и начнет плакать.
-Я понимаю. Спасибо.
Льюис, наконец, покинул комнату. Том передвинул шкаф так, чтобы тот закрывал глазок камеры (сказать честно, это было уж совсем глупо, охрана работала из рук вон плохо, но предосторожность не бывает лишней. Ко всему прочему, шкаф не оказался тяжелым, и тащить его было довольно легко).
Билл.
Санитар вновь сел на кровать и снова взял руку Каулитца. Переплел его пальцы со своими и полюбовался. Билл все также глядел перед собой.
-Билл… - голос звучал хрипло. Было почти физически больно смотреть в бездумные глаза, - Билл, - позвал он снова.
Юноша повернул голову в его сторону и посмотрел куда-то мимо. Не узнает.
-Билл, это я, Том, - санитар знал, что это тщетные попытки – сквозь таблетки он не мог прорваться к сознанию Каулитца, но все же зачем-то старался это сделать.
-Билл, - он гладил руки юноши, целовал пальцы. Каулитц бездумно глядел на его действия и оставался неподвижным. Черт, что же они с ним сделали! Парень шел на поправку!
-Том… - вдруг неуверенно произнес Каулитц и улыбнулся, - Том, - повторил, словно пробуя на вкус. Однако взгляд оставался бессмысленным. Словно это не ум говорил, но сердце.
-Я здесь, здесь, маленький мой, - санитар обнял Билла, прижав его голову к своей груди, и погладил по волосам.
-Том, - как мантру, как заклинание, повторял Билл пустым голосом. Просто имя. Не больше.
-Я здесь. Я останусь здесь.
Он так и сидел, обняв Каулитца, пока тот не уснул. Потом, уложив парня в постель и прикрыв одеялом, юноша не мог не позволить себе удовольствия продолжать держать Билла за руку. Он был слишком счастлив и несчастен одновременно, чтобы отказаться от этого прикосновения, от тепла руки Билла.







Глава шестая.


Часть 1. Том.


Когда Билл проснулся, спокойствие опутывало его, засасывало в пучину и растворяло в океане нежности. Это было странно, это было ново, это было непривычно. Но это было.
В последние две недели он уже привык, что ему постоянно колют какую-то гадость, все время заставляют принимать какие-то таблетки. От них он не соображал вообще ничего. Смотрел и не видел. Слушал, но не слышал. Пустая фарфоровая кукла. Его заковали в клетку его собственных кошмаров – и выбросили ключ.
И вот, он проснулся, опутанный спокойствием, и заворочался, и засопел, и забормотал что-то, потягиваясь.
И почувствовал, что чьи-то теплые пальцы сжимают его руку. Черт. Кто-то посмел притронуться к нему.
Он, как обожженный, выдернул руку из хватки чужих пальцев.
-Шшш, Билл, все в порядке, - Каулитц уже почти находился на грани истерики, когда услышал этот голос. Он был очень теплым и мог принадлежать лишь одному человеку.
-Том, - прошептал он, хватая руку и притягивая к губам, - Том, Том, Том!
-О, Билл, ты за сегодня уже столько раз повторил мое имя, что я его ненавижу, - захохотал в ответ юноша и поглядел на Каулитца внимательно. В глазах прыгали веселые чертики. Билл не выдержал, бросился в объятия к этому человеку, без которого практически умирал последние дни, обнял крепко-крепко, как только мог. Что-то скулил о том, что никогда не даст Тому уходить, а если тот захочет есть, то Билл отрежет себе руку и поджарить ее.
Том хихикал и тискал его. Щекотал, поглаживал, целовал в щеки. Том, видимо, тоже сильно соскучился, иначе почему же он так себя ведет?
-Я тут чуть не умер без тебя, чуть не умер, представляешь? Правда! Я уже ничего не соображал, они хотели убить мой разум, убить меня, да!
-Билл, я же говорил тебе, таблетки не есть…
-Они заставляли меня, следили за мной, привязывали, открывали рот… Вводили внутривенно… Это очень больно, - глаза Билла вновь начали наполняться слезами. Он вел себя, как половая тряпка.
-Шшшш, - вновь начал успокаивать его Том и прижал голову к своей груди, - я же говорю, Билл, теперь все в порядке, ну не плачь, пожалуйста.
-Ты больше не уйдешь?
-Я уйду только с тобой.
-Только со мной?
-Да.
Билл обнял Тома еще сильнее, доверчиво прижимаясь к груди того. Сердце санитара стучало быстро и как-то… Боязливо. Впрочем, его собственное наверняка прыгало не медленнее. Это было так прекрасно – просто так обнимать Тома, прижиматься к нему доверчиво.
Он поднял голову и посмотрел юноше в глаза:
-А скоро нас выпустят? Я хочу показать тебе дом.
-Твой дом? – Билл насупился.
-Я не хочу жить там один. Я не могу больше жить один. Меня снова привезут сюда. Я хочу быть нормальным.
И парень просто подтянулся к губам Тома и просто запечатлел на них поцелуй. Выглядел он при этом так невозмутимо, словно это не его сердце прямо сейчас танцевало лезгинку и просилось выйти.
Том посмотрел на него странно, пристально. Вздохнул чему-то своему. Подтянул к себе, чтобы Билл не полулежал на его руках, а сидел напротив. Взял его лицо в ладони. Приблизил к своему лицу.
И властно, требовательно поцеловал. Теперь это не было простым дружеским прикосновением губ к губам. Это был полноценный, страстный, вкусный поцелуй. Такой, что воздуха не хватало – или было слишком много.
-Ты такой красивый, - выдохнул Билл, открыв глаза. Они теперь лежали рядом и целовались. А в передышках любовались друг другом, изучая, рассматривая.
-Ты красивее.
-Ты.
-Иди ко мне, - Том водил руками под его, Билла, рубахой, нежно, щекоча нежную кожу – от этого Каулитц непроизвольно фыркал и улыбался. Это было прекрасным зрелищем – и Том снова водил и снова глядел на реакцию юноши.
-Мне очень спокойно рядом с тобой. Очень. Я хочу спать.
-Тогда спи.
-Ты не уйдешь?
-Никогда больше.
И Билл позволил себе провалиться в спокойный, полный чего-то радостного и прекрасного, сон. Сон без сновидений – но со вспышками такого счастья, что Билл думал, что умрет от одних этих ощущений.
«Наверное, так теперь будет всегда».
Конечно, ему все еще было сложно долго находиться в сознании из-за таблеток и препаратов, которыми его накачали, но он надеялся, что со временем это всё пройдет, и они с Томом будут так вот лежать гораздо дольше – переплетя пальцы, изучая лица друг друга, наслаждаясь тишиной, которая существовала только для них двоих…






Глава шестая.


Часть 2. Том.

Билл уснул практически мгновенно – спокойно засопел, уткнувшись в Томову грудь, улыбаясь во сне. Лицо разгладилось, приобрело счастливое выражение. Сон часто бывает искреннее человека, так было и в этот раз. Даже если бы Билл сказал бы ему, Тому, что не желает видеть его – он не поверил бы, потому что знал, сколь беспокойно Каулитц спит без него.
Едва касаясь, самыми кончиками пальцев Том провел по боку пациента. Тот забормотал что-то, заворчал и улыбнулся во сне. Том тихонько рассмеялся и продолжил гладить спину Билла, вызывая улыбки на лице спящего – и на своем лице тоже.
Он готов был потратить вечность на это – просто лежать рядом, просто глядеть на его улыбку, гладить его. Все это было нужно, как воздух. Казалось, без Билла из комнаты воздух выкачивали – но заполняли вновь, как только молодые люди оказывались снова в одном помещении.
-Семь морей рая, - пробормотал во сне Билл, - ты и я…
И впрямь. Только он и Билл – во всем мире.
Для него, Тома, и эта палата была сейчас последним из райских морей – просто потому, что они были рядом, оттого, что Билл так спокойно спал, улыбаясь.
Но наверняка Каулитц не считает также. Скорее всего, молодой человек ненавидит эту палату, хотя Том ее любил. Подумать только, они ведь именно здесь познакомились.
Внезапно дверь в комнату распахнулась, и влетел доктор.
-О, - сказал он, поглядев на Тома как-то странно.
Да, наверное, он удивился.
Одна рука санитара держит руку пациента, а второй рукой молодой человек шарил под рубашкой Каулитца. Наверное, Том и сам бы удивился, застань кого-нибудь из персонала в такой интимной позе.
-О, - повторил доктор и смешался, - наверное, мне стоит выйти.
-Это было бы очень неплохо, - горько усмехнулся санитар, услышав ехидные нотки в голосе доктора.
-А ты наглый.
-А ты Билла чуть не угробил.
-Но ты же спас.
-Да, я спас, - вызывающе произнес Том и подался вперед, отпуская Билла. Лицо того сразу приняло страдальческое выражение, словно он даже во сне знал, что Том хочет оставить его – пусть ненадолго, но все же.
-Моли бога, Том, чтобы тебя только уволили. Воспользоваться пациентом, находящимся на лечении – это же нонсенс! Ты понимаешь, что ты натворил? И давно ты занимаешься… такими делишками?
-Я вообще ими не занимаюсь, - повысил голос Том.
-О, да. Это такая терапия. Здорово придумано, Том. Очень даже. Тебе надо дать Нобелевскую премию.
-Вы не понимаете.
-Прекрасно понимаю. Это низко, Том, пользоваться беспомощностью ненормальных людей.
-Билл не ненормальный! Я им не пользовался! Я… Чувствую что-то большое к нему. Что-то страшное.
-Это так мило.
Судорожный вздох за спиной – Том резко повернулся. Каулитц сидел на кровати и глядел на него во все глаза.
-Наверное, ты не должен был это слышать…
-Но я услышал.
-Меня уволят.
-Я понимаю.
Том не знал, что сказать.
Билл продолжил за него.
-Наверное, мне стоит пройти это испытание, как ты думаешь?
-Ты выдержишь.
-Твоими молитвами.
-Наверное, мне надо расплакаться? – закончил доктор, глядя на молодых людей из-под очков. Лицо его было красным, а голос – напряженным, - Том, скажи спасибо, что я не буду давать огласку этому казусу. Исключительно от хорошего моего к тебе отношения. Ты просто уволишься.
-Я понимаю.
Том не смотрел на доктора. Он глядел на Билла, в глазах которого плескалась если не паника, то, как минимум, страх. Плюнув на все, он подошел к Каулитцу – и обнял.
-Ты справишься. Ты ведь ангел.
-Да. Я – ангел, - повторил Билл и оттолкнул его, - иди. Скоро встретимся.






Глава седьмая (заключительная).


Вот о какой любви, которая придет завтра, говорил Меркьюри — ведь Бог — это и есть любовь:
Бойтесь, дамы и господа проповедники!
Я спускаюсь на вашу Землю с небес.
Я направлю ваши души вы, неверы,
Принесите мне то, что принадлежит мне — Семь морей рая!
Вы слышите меня, пэры и тайные советники?
Я стою перед вами, открытый вашим взорам.
Я уничтожу каждого, кто посмеет обмануть мое доверие.
Клянусь, вы будете моими — у Семи Морей Рая.
... Устройте великий марафон — я пролечу сквозь гром, бурю и огонь,
И я выживу, я выживу, я выживу,
Я сокрушу все законы природы — и вернусь живым,
А затем я заполучу вас — и умчусь вместе с вами.
Вы, могущественные и хитрые сенаторы,
Начните делать добро, прекратите злобно кричать!
Я брошу вызов могущественному Титану и его трубадурам,
И с улыбкой я возьму вас к Семи Морям Рая!




Смысл песни настолько прозрачен, что квиноведы впали в панику — как скрыть его от читателей. И бормочут что-то совсем невразумительное. Так, русская переводчица лирики "Queen" Шашкова пишет: "rhye" — никоим образом не рай в общепринятом смысле этого слова, а всего лишь некое место из детской считалочки". Какое место? Какой считалочки? "Rhye" — это именно "рай" и ничего больше! Просто это редкая, литературная форма понятия "рай" — в отличие от более распространенных в английском языке "heaven" и "paradise". Зачем лгать своим читателям? Ничего удивительного. В России не было издано более мерзкой и лживой книги о Фредди Меркьюри, чем биография, составленная Шашковой... Итак, речь идет о Втором Пришествии. Бог является на землю, чтобы забрать людей с собой, в рай (согласно как христианскому, так и зороастрийскому учению, рай состоит из семи сфер, "семи небес"). Но не всех — только тех, кто не предал его (как сказано в Евангелии, Иисус отречется на Страшном Суде от тех, кто отрекся от него). Он радостно призывает людей следовать за ним и до последнего просит их оставить зло. Когда он говорит, что снова останется жив вопреки всем законам природы — имеется в виду распятие и Воскресение. Иисус снова готов пострадать за людей и воскреснуть, и бросить вызов сатане и его воинству (Титан и трубадуры). И снова о Втором Пришествии говорится радостно и торжественно — без страха, но с надеждой. На этой ноте заканчивается второй альбом "Queen" — не менее серьезный и радостный, чем первый.
Забавно, но пройти через последнее их испытание оказалось легче, чем казалось. Конечно, все эти видения не отступили сразу, но Билл искренне старался не поддаваться им, не бежать на помощь всем и каждому… Это было сложно, это было страшно, это было крайне тяжело. Но, как оказалось, вполне возможно. Билл просто начинал вспоминать Тома в такие моменты, улыбался, забывал обо всем на свете. И жуткие видения отступали, уходили, оставляя место воспоминаниями.
Теперь Билл понял, что все, что было сделано раньше, не идет ни в какое сравнение с тем, что сделано сейчас. Он просто научился любить, это чувство съедало его, грело и распаляло еще больше. Неожиданно даже для себя самого он снова начал писать песни, вдохновение было постоянным его спутником. С губ не сходила улыбка.
Четки были забыты. Они лежали у прикроватного столика, такие одинокие, никому ненужные. Просто пылились. Билл не хотел прикасаться к ним, словно они были из другой жизни.
Вообще, его судьба словно разделилась на две части: жизнь на сцене, когда он веселил толпу и напоминал какое-то сатанинское отродье, жизнь в состоянии ожидания чуда – то, что было до Тома… И жизнь после наступления этого самого чуда. Самого прекрасного в мире, высшего дара. Он понял, что не зря прошел всё это, что не каждому дано любить. И уж точно не каждому дано любить так, как любит он: ведь не зря юноша столько пережил, прежде чем понял…
Семь морей рая – это любовь. Только любовь способна спасти человека, его душу и чувства.
И потом, когда через полтора месяца он вышел из больницы, Билл уже не был ни тем жаждущим славы мальчишкой, ни юнцом, считающим себя пророком. Нет, он стал просто человеком, который любит, но это было тем самым, к чему он стремился.
… А потом Том отвез его в их тихий рай. Они сидели на берегу океана, развевали песок по ветру, смеялись и смотрели друг другу в глаза. Пили дорогое вино, купались в теплой воде, подолгу спали днем и не могли оторваться друг от друга ночью. Единение душ, единение тел: все это было прекрасным. Ни грамма какой-то пошлости, ни секунды разврата. Только чистая любовь. Только две половинки, которые, наконец, нашли друг друга.

Оба прошли свои круги ада.
Они оба заслужили свои Семь Морей Рая.
Забавно, что любовь повсюду — просто посмотри, и увидишь.
Забавно, что любовь везде, где ты только находишься.
Забавно, что любовь в каждом звуке каждой песни.
Забавно, что любовь — это конец лжи и начало правды.
Завтра приходит и приносит любовь буквально во всем.
Забавно, что любовь может неожиданно разбить твое сердце.
Забавно, что любовь пришла на землю с Адамом и Евой.
Забавно, что любовь носится как безумная и чувствует себя свободной.
Забавно, что любовь — это когда торопишься домой к чаю.
От недр земли и до пределов рая —
Вот как далеко простирается любовь, и как забавна любовь!
Везде и повсюду — если ты хочешь любить, люби везде!
Вот что такое любовь...



Конец.



"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Ответить

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 1 гость