• Администратор
  •  
    Внимание! Все зарегистрировавшиеся Aliens! В разделе 'Фото' вы можете принять участие в составлении фотоальбома. Загружайте любимые фотографии, делитесь впечатлениями, старайтесь не повторяться, а через пару-тройку месяцев подведем итог и наградим самого активного медалью "Великий Фотокорреспондент Aliens"!
     

Прекрасен {slash, RPF, angst, pedophilia, Дэвид/Билл, NC-17}

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

Прекрасен {slash, RPF, angst, pedophilia, Дэвид/Билл, NC-17}

#1

Непрочитанное сообщение Aliena » 16 апр 2018, 13:52


Название: Прекрасен
Автор: Keine Dort
Жанр: ангст, pedophilia
Пейринг: Дэвид/Билл
Рейтинг: NC-17
"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

#2

Непрочитанное сообщение Aliena » 16 апр 2018, 13:59



Вспышка – это не яркое пятно света, как отблеск солнца в зеркале, когда дети играют в солнечных зайчиков. Это не лучи, отражающиеся в отполированном до блеска металле браслетов и дорогих часов от Cartier.
Это даже… не так, когда кто-то нажимает на кнопку съемки на фотоаппарате, и цифровая кодировка заносит в память флеш-карты семейное фото.
Вспышка – это секундное включение фар дальнего света из полной темноты, ослепляющее, оставляющее след перед глазами, и как по цепной реакции – за двумя следуют четыре, за четырьмя – восемь.
И это не остановить.
Полвека назад, а может и раньше, у фотоаппаратов были огромные, ламповые вспышки, с вогнутым отражателем позади – как полусферы звонков в старых школах. И вспышки тоже ослепляли.
И я давно привык на несколько секунд закрывать глаза, когда становится невыносимо.
Мне это позволительно. Мне можно отвернуться от камер, но я не делаю этого – никогда.
Я смотрю, как вспышки озаряют кукольный фарфор в обрамлении черной короны волос.
Улыбка.
Черно-белые полосы по короткой кофте с резинкой на талии.
Маркер в тонких пальцах.
Штанина джинсов, замявшаяся под каблук сапога, растрепанная, с протянувшейся на асфальт нитью.
Мелочи.

Я стою в двух метрах, у ограждения, за которым толпятся фанатки, и не отхожу дальше – как на магните, как на буксире, и когда моя юная звезда делает шаг вперед, я тоже делаю один.
Рядом.
Все так легко объяснить. Я ведь должен быть рядом, потому что они несовершеннолетние. Оба. Я так легко объяснял это себе, до тех пор, пока объяснения перестали быть нужными.
Рано или поздно жизнь ставит перед фактом – и я вспоминаю далекую, забытую программу школьной математики, и то единственное, что отпечаталось в памяти на много лет вперед.
Аксиома – это теорема, не требующая доказательств.

- А разве есть что-нибудь, что не требует доказательств?
Вечером, после автограф-сессии, Билл сидит с ноутбуком в автобусе, у нас переезд в очередной город на светло-зеленой карте с серо-рыжей сеткой дорог.
- В геометрии? – спрашиваю я.
- Вообще, - Билли пожимает плечами, отматывая страницу на экране. – Через две точки в пространстве можно провести прямую, и притом только одну.
- А как ты две проведешь? – замечаю я. – Точки – бесконечно малые, и все линии через них будут совпадать в одну.
- Это все равно разные линии.
Упрямый.
- Ты только что сказал мне доказательство, - Билл улыбается, устало щурясь на меня. – Значит, у аксиом они есть.
Значит, тебе просто пора спать, и не задумываться о том, чего не существует – потому что нет никаких точек в пространстве.
И прямых нет.
Есть Гамбург завтра. Последний концерт этого тура.
- Нет, их нет, - я качаю головой, и закрываю крышку ноутбука. – Ложись спать, ты не выспишься.
- Математика, - возражает Билл, хмурясь, так, будто ему нужно это все на самом деле. – Завтра сдавать.
- Билл.
- Ладно.
Каулитц улыбается и наклоняется, чтобы поцеловать меня, и я глажу Билла по щеке, когда он касается губами уголка моего рта. Не нужно сейчас глубоко, мой хороший, раздразним друг друга, а до отеля еще три часа с лишним.
Знаешь ведь?
- Ты тоже ложись, - говорит мне Билл. – Спокойной ночи.
Я целую его в висок, в холодное кольцо пирсинга, и уходя, он пробует стащить с головы Тома кепку, потянув вверх за козырек, но она застревает на хвосте.
- Отвали, - Том увертывается, не отрывая взгляда от экрана телевизора.
- Спать, братан, - Билл смеется, отпустив его бейсболку.
- Тебе спать, мелкий, - поддразнивает его близнец. – Тебя ж только что отправили, а не меня.
Билли улыбается, и проскальзывает в проход к спальным полкам.
Я перевожу взгляд на ЖК-панель телевизора, прямой эфир с MotoGP.
Я смотрю с Томом гран-при Франции, комментирую какие-то моменты – когда Окада вылетает с трассы, когда у Мазетти сгорает резина на заднем колесе…
- Смотри, бля, как дымит, сейчас занесет! – Каулитц восхищенно пялится на экран, кажется, ему все равно, что смотреть – это или Формулу 1, хоть гонки на квадрациклах…
Мальчишка…
Они оба.
- Не вылетит, менять поедет.
- Весь кайф обломал, - говорит мне Том.
И я могу сказать «он ведь все равно поехал менять, и ты сам знаешь».
Но знать одно и хотеть другого – разные вещи. В любом возрасте. Только запросы разные.
- Не вылетел сейчас – вылетит на следующем круге.
- Вылетит, а куда денется, - кровожадно заявляет ребенок.
Я улыбаюсь.
До конца заезда все идет спокойно. Монотонно кругами. Мне кажется, совершенно идентично, как витки нити на катушке, оборот, еще один, еще, финиш.
- А Окада – красиво вылетел, - высунув сонное лицо из-за занавески полки говорит Том, когда я ложусь к себе. – Офигеть как.
- Болиды вылетают лучше, - я зеваю, вот теперь я точно хочу спать.
- Это да…

Он сейчас, похоже, уснет и свалится на пол, перевесившись.
Я желаю ему спокойной ночи и задвигаю штору, на полке темно как в гробу и так же узко и тесно – я помню, как Билл, первый раз ночуя в новом автобусе, проснулся и забыл, где спит.
И здорово треснулся головой о полку, попытавшись сесть, как на кровати.
Ребята ржали над ним всю оставшуюся часть ночи – а я прикладывал ему ко лбу лед из холодильника, потому что мое беспомощное дитя просто схватилось за будущий синяк и хохотало, согнувшись пополам, хотя от боли слезы брызнули, я видел, на ресницах мокро было.
…Хорошо, что здесь темно и шторы.
Потому что я опять улыбаюсь. Вспомнив.

Через двадцать три минуты после включения у Apple MacBook Pro начинает работать вентилятор.
Почти неслышно.
Я переписываю текст «Монсуна». Не помню уже, в который раз. Они не звучат. То один, то другой, не попадают в одну линию, а Билли просто не вытягивает.
…Дети уже спят.
Второй час ночи на полупрозрачной панели задач.
Я слышу осторожные шаги по коридору, в туалет или до кухни, а потом почти не слышно хлопает дверца холодильника, и гремят столовые приборы. Кому-то не спится.
Каулитцу или Каулитцу.
Только они могут посреди ночи проснуться оттого, что хочется есть.
Я дописываю мейл, когда грохот на кухне становится слишком явным, воду, кажется, включают так, что она гейзером бьет вверх от железного дна раковины. Какие же они шумные. Дети.
Стоит проверить, в каком состоянии кухня и один из этих двоих.
Я выхожу из своей спальни, по коридору до тусклой полоски света, пробивающейся в щель между косяком и приоткрытой дверью.

…Он стоит у раковины, вода хлещет в слив, и в слабом свете ламп вытяжки я цепляю взглядом длинный и широкий нож для хлеба в обрамлении криво счищенной яблочной кожуры.
- Билл?
Ребенок оборачивается ко мне, на сонной мордашке испуг и чуть ли не слезы, и я, кажется, понимаю, в чем дело – прежде чем он открывает рот и начинает тараторить.
- Дэвид, я только яблоко хотел почистить, а маленького ножа не было, а был только большой, и я его взял и порезался, все нормально, только сильно получилось, но все уже нормально, и я…
Все на одном дыхании. Он замолкает, только чтобы вздохнуть, а я подхожу к нему и выключаю ледяную воду, от которой уже никель крана запотел.
Кто же так порезы лечит, бестолковый…
- Давай-ка я посмотрю, - осторожно беру его руку за запястье, холодная, небось, кости уже ломит от воды, а порез действительно очень глубокий.
Кровь и сейчас идет.
- Идем, - я поднимаю его руку выше, сгибая в локте, хотя – совершенно бесполезно, красная полоска соскальзывает с пальца по ладони на запястье. – Кто же яблоки чистит такими тесаками, Билл?
- Ну я, - он улыбается, послушно следуя за мной до ванной. – Я не нашел маленький, а такая шкурка толстая была, противно, а больше ничего не хотел, только яблоко.
- Ясно.
В ванной я усаживаю Билли на опущенную крышку унитаза, и он с виноватой улыбкой протягивает мне руку, и смешно морщит нос, когда я прикладываю смоченную перекисью вату к порезу.
Приспичит же, в два ночи… яблоки чистить.
- Я тебя не разбудил? – спрашивает он.
Звучит больше как утверждение. Тонким голоском.
- Нет, я не спал, - говорю я Биллу, заклеивая ранку пластырем. – Ну, все, мой руку.

…Ему тринадцать, а выглядит он еще младше – худой, беспокойный, чертенок.
И пластырь вокруг его тоненького пальца несколько раз обернуть можно, так что края захлестнутся.
- Спасибо, - улыбается мне дитя.
- Обращайся, - отвечаю я ему. – Спокойной ночи.
Билли кивает, старательно отмывая присохшую кровь так, чтобы не замочить пластырь, и потом, когда я уже в коридор выхожу, слышу, как зовет.
- Дэвид, - высовывает мордашку из-за двери и, увидев, что я все еще здесь и никуда не делся, выключает в ванной свет. – А где был другой нож?
Он такой смешной и маленький, что от него все время хочется улыбаться.
И я улыбаюсь, и киваю ему на дверь кухни.
- Пойдем, покажу.
- Я везде искал, но не нашел нигде, - разочарованно сообщает он мне.
- Я слышал, как ты искал. А вот тут не смотрел?
Не чтобы устыдить – а чтобы несносное дитя улыбнулось.
Я выдвигаю ящик со столовыми приборами, не влезшими в подставку, до конца – и достаю фруктовый нож, который кто-то из них успешно закинул так далеко, вымыв посуду.
- А я смотрел! - говорит Билли, взяв у меня нож. – Только не увидел.
Он пожимает узкими, худенькими плечами и берет левой рукой яблоко со стола, смешно оттопыривая порезанный большой палец.
Мне кажется, сейчас опять придется идти в ванную и заклеить ему все остальные, потому что иначе никак.
- Давай я дочищу, - предлагаю я ему, забирая яблоко и нож. – Садись.
- Я могу бутерброды взять, - Билл забирается на стул, подогнув под себя одну ногу, и смотрит, как я срезаю кожуру на его покромсанном хлебным ножом яблоке, с уже выступившей ржой.
- Ты же хотел яблоко, - замечаю я.
- Ну да.
Он улыбается, так и не сказав, что слова о бутерброде были только затем, что бы показать мне – если тебе трудно, я могу съесть что-нибудь другое.
Постеснялся?
Но мне и не трудно совсем.
Я отрезаю зеленовато-рыжий бок яблока, не сразу сообразив, что Биллу вполне можно было отдать его и целиком.
Ну, раз уж так.
- Бери, - протягиваю ему с ножа, он осторожно берет пальцами, удивленно косится на меня, и отправляет в рот.
Докатился, Йост.
Тридцатилетний холостяк, кормящий чуть ли не с ложечки ребенка.
Хорошо хоть, жены нигде рядом не наблюдается.
Ну, собственно, а чего еще можно было ожидать от продюсирования группы с детского утренника?
- Дэвид?
Отвлекся.
Билли, смешно втянув голову в плечи, утягивает из-под ножа отрезанный ломтик, который я только что упустил на стол.

Рано или поздно в негодность приходит все. Сбоит, перестает работать, ломается.
Подводит.
Заряд на три процента от ста, и система не видит адаптер питания.
На резисторе горит красный индикатор. Включен в сеть. Значит, что-то на выходе.
- Дэвид, что там?
Мой Билли поднимает голову, отрываясь от чтения какого-то журнала, и смотрит на меня.
- Адаптер сломался, - отвечаю я ему. – Сейчас аккумулятор сядет.
- Вот дерьмо, – хмурится Билли. – А тебе много работы осталось?
Много, хороший мой.
Я так и говорю ему, он вздыхает, и снова утыкается в свой журнал, перекатываясь набок с живота на кровати.
Я вполне согласен с ним. Дерьмо.
Устранить проблему самостоятельно не представляется возможным, потому что Билли забыл их с Томом ноутбук дома, и они смотрят свои домашние задания с моего.
Так что запасного провода нет.
…Пока заряд еще держится, я заказываю в Интернет-магазине Apple адаптер.
Завтра, доставка после двенадцати.
Я выключаю ноутбук и поднимаюсь с дивана – работы осталось предостаточно, и это не радует совершенно.
- Билли, - зову я, и он кивает головой в знак того, что слушает. – Завтра с двенадцати должны привезти зарядку, подождешь?
Я знаю, он собрался по магазинам, но выбора у меня нет – весь день забит с утра переговорами о съемке клипа, а Георг с Густавом и Томом с утра уезжают на квалификационный заезд DTM под Гамбургом.
Билли сказал, что лучше выспится, чем поедет смотреть как одни и те же машины ездят кругами несколько часов подряд.
- Хорошо, - Билли все-таки отвлекается от журнала и улыбается мне. – Они же не задержатся с доставкой надолго?
- Нет, - обещаю я. – Спасибо.
- Ну я же еще ничего не сделал, - смеется он, и я целую его в губы перед тем, как уйти в ванную.

…Утром у меня нет никакого желания вставать и идти куда-то. Билли лежит у меня под боком, горячий ото сна, со сползшим до поясницы одеялом, и звук будильника значит только то, что сейчас он перевернется на другой бок и недовольно засопит, а потом опять притихнет.
Я натягиваю одеяло ему на плечи, заставив себя подняться с постели, и осторожно целую в лоб.
До студии по городу сплошные пробки. Я включаю радио.
Муссон.
Улыбаюсь, прикручивая громкость – просто потому, что я слышал это тысячу раз, и смогу еще столько же.
Потому что это поет мой Билли.

…Седьмой этаж, по коридору налево. Здесь я проведу полдня – и это минимум.
Выбирая из подобранных заранее вариантов несколько наиболее подходящих, десятки фотографий предполагаемых мест съемок и обсуждение тематики клипа.
И, разумеется, бумаги и подписи.
К обеду вырисовывается в общих очертаниях. Во всяком случае, известно, кто именно будет снимать, и его предыдущие работы оказываются вполне приемлемыми.
Но проволочек и мелочей еще на пару часов; закончив с переговорами, я еду в Universal – чтобы досмотреть вчерашний мейл на рабочем компьютере.
День белки в колесе.
Полшестого вчера, закрыв окно Mail, я звоню Билли.
- Привет, - говорит он мне в трубку, и я по голосу чувствую, что улыбается. – Ты домой уже едешь?
- Да, Билли, - отвечаю я. – Курьер не опоздал?
- Кто? – переспрашивает он, а потом замолкает, и я слушаю секундную тишину. – А… Дэвид… я забыл.
- Что? - Теперь моя очередь переспрашивать. – Что значит – забыл?
- Ты же мне вечером сказал, а я утром забыл, из головы вылетело! – торопливо объясняет он, бля, ну что же это такое? – Извини, я правда забыл, а можно же еще съездить к ним на склад и забрать?
Я откидываюсь в кресле, оставляя компьютер включенным.
Отлично.
Сегодня я не попаду домой.
- Их склад, Билл, на другом конце города, а сейчас – час пик, - поясняю ему я. – Учитывая это, я буду ехать два с лишним часа, и к тому времени они уже закроются.
В повисшую паузу я слышу тихий писк аппарата, которым снимают данные с магнитных ценников.
- Я останусь в студии на ночь, - продолжаю я, опережая ответ Билла. – Можешь меня не ждать.
- Как это? Неужели так много дел, что никак по другому нельзя? - тараторит он мне в ухо. – Но ты же можешь потом все сделать? Или…
- Я бы уже ехал домой, - я перебиваю поток слов, и Билл не пытается переговорить. – Если бы ты не забыл.
- Я извинился! – обижено заявляет он. – Что я теперь, сам туда ехать должен и забирать эту твою зарядку?
- Ты уже не сделал того, что должен был, Билл, - говорю я ему. – Завтра я заберу сам.
Я отключаю связь, не желая больше слушать его оправдания.
Забыл. Этого вполне хватило.
Неужели ему было так трудно? Или, выходит, моя просьба значила так мало, что наутро он и не вспомнил?
Отложив мобильник на стол, заново открываю все приложения.
Положительная сторона у всего этого только одна – под утро пробок нет. Я доеду до лофта влет, если не усну по дороге.
Ну, что ж…
К трем ночи строчки на семнадцатидюймовом прямоугольнике монитора кажутся выступающими вперед от белого фона. Я беру кусок остывшей пиццы и запиваю холодным Lipton Ice Tea. Кажется, на сегодня это все.
Вернее, на сегодняшнее утро.
Выбросив по пути остатки пиццы и бутылку в мусорку, я закрываю кабинет и спускаюсь на стоянку.
Мой BMW – единственная машина на всем паркинге.
В предрассветных сумерках весь город серый, я несколько раз проезжаю на красный, не задумываясь, потому что машин почти нет.
…У зеркала в холле – развал. Я переступаю через фирменный пакет Tazuma, похоже, Билл крутился перед зеркалом в новых шмотках и как обычно не потрудился убрать за собой.
Еще больше, чем спать, мне хочется пожрать.
Я разогреваю в микроволновке спагетти с мясом.
В чайнике нет воды, в фильтре тоже, я запиваю соком, и оставляю немытую тарелку в раковине.
На то, что бы вымыть, меня определенно не хватит.
…Билл спит у меня в кровати, уткнувшись лицом в сгиб локтя, и я стаскиваю с себя шмотки и ложусь рядом, привычно обнимая его.
Я не могу злиться на него долго.
Я целую его за ухом, и закрываю глаза, чувствуя, как тяжело наваливается сон.
Рано или поздно подводит все.
Это нормально.

Ночью меня будит телефонный звонок.
Я нащупываю мобильник под подушкой, узнав мелодию.
Только на близнецах у меня стоит идентификатор абонента. Для остальных – умолчание Нокии.
Это младший. Потому что «Спаси Меня».
- Да, Билли, я слушаю.
Мне спать хочется так, что если бы не тонкий, взволнованный голосок на том конце я бы провалился в обратно сон.
- Дэвид, я тебя разбудил? – такой странный вопрос в три ночи, и я не успеваю ответить, как он уже трещит дальше. – Можно я к тебе зайду, мне очень надо, я не надолго?
- Билли… - я сажусь на кровати, еле разлепив глаза. – Ты время видел?
- Видел, - он заметно поникает, и я жалею, что напомнил о времени. – Дэвид, я заснуть не могу совсем, я быстро!
- Хорошо, - соглашаюсь я, вылезая из кровати и натягивая одной рукой джинсы.
…Он тихонько стучит в дверь, без звонка, когда я только успеваю застегнуть ширинку.
Бежал, что ли…
Я открываю ему, пропуская в номер, он босиком, в мятых спортивных штанах и футболке, которая была на нем сегодня. Растрепанный весь, с закрывшей глаза челкой.
- Ну, что случилось? – спрашиваю я. – Садись на кровать, пол холодный.
Билли послушно доходит до моей постели и забирается на край, поджав под себя ноги.
- Я хочу сделать татуировку, - заявляет он.
И ради этого надо было будить меня в три ночи?
Я улыбаюсь, сев рядом с ним.
- Какую, Билли?
- Со знаком группы, - он заводит руку за голову и хлопает себя ладонью по шее сзади, там, где цепочкой выпирают острые позвонки. – Вот тут. Как ты думаешь?
Даже так…
- Билли… - он смотрит на меня так открыто и доверчиво, что мне не хочется говорить то, что я должен сказать. – Татуировка – это на всю жизнь, понимаешь?
- Понимаю, – кивает дитя.
- А если у нас ничего не получится, - он хмурится, но я все равно продолжаю. – Она останется, и будет напоминать… Зачем нужно напоминание о неудаче, Билли?
- Я хочу, - уверенно возражает он. – Я хочу, я много думал.
Ох, Билли… упрямая детская вера… и так обидно, когда потом ничего не получается – но верить хочется всегда, и неважно…
- Хорошо, - говорю ему я. – А ты не хочешь сделать ее временной?
- А? – он удивляется, хлопая глазами. – Нарисовать? Нет!
- Да нет же, - я улыбаюсь, ну какой же он смешной и наивный. – Она исчезнет через пару лет, и если все будет о’кей – потом ты сделаешь настоящую.
- А-а, - протягивает Билли. – А я не знал, что такие бывают, я думал они или нарисованные, или настоящие.
- Нет, и такие бывают, - я провожу рукой по своим волосам, как же хочется спать. – Ну, тебе нравится такая идея?
- Очень, - дитя беззаботно улыбается мне, у него, похоже, сна как раз ни в одном глазу. – Спасибо.
- Не за что, Билли.
Я думаю, что он сейчас уже пойдет к себе – но он так и остается сидеть, и я понимаю, что он хочет сказать еще что-то. Может быть…
- Я позвоню завтра в салон, - обещаю я.
Мне кажется, счастливей улыбаться уже нельзя – но у Билли это получается, и я улыбаюсь ему тоже.
И я упускаю момент, когда он подается ко мне и обнимает за шею, по-детски совсем, как будто я обрадовал его тем, что завтра мы пойдем на аттракционы в парк.
Это так легко, так естественно, сомкнуть руки за его худой спиной, положив ладонь правой между торчащих лопаток.
Он теплый, мягкий, даже несмотря на костлявость, и его приятно обнимать – как собственного ребенка. Наверное.
Когда я отпускаю его, он улыбается мне, соскакивает с кровати на пол, чуть приподнимаясь на мысках от холодного пола, и желает спокойной ночи.

Я закрываю за ним дверь.
Позвонить в салон – нужно будет занести в список дел на завтра.

- «Он как испорченная маленькая леди-мальчик, или? Ему, должно быть, так больно это слышать…»
Искаженный некачественной и пережатой несколько раз записью с телевидения голос Бушидо – первое, что встречает меня на пороге номера Билла, когда я захожу напомнить об ужине в отельном ресторане.
- «…будет немножко плакать»
- Билл?
Он поднимает голову, снизив звук – и смотрит на меня с кровати, поверх экрана ноутбука.
Рядом лежит открытая коробка пиццы.
- Да?
- Ты не будешь ужинать?
- Нет, я уже поел, вот, пиццу заказал, с грибами, - он мотает головой, стряхивая раскрытой ладонью крошки с клавиатуры ноутбука. – Дэйв, а Бушидо в той номинации, которую мы вручаем?
- Да, - не задумываясь, отвечаю я – списки и распределение я, похоже, запомнил наизусть еще неделю назад. – А в чем дело?
Билл смотрит на меня так, словно я не понимаю чего-то очевидного. Молчит, стуча ногтями по пластиковому корпусу ноутбука.
- Вообще-то в том, что мы вручаем приз в этой номинации, - наконец произносит он. – А если выиграет Бушидо, то вручать придется ему. Соответственно. Я этому очень рад, знаешь, Йост.
- Билл… - Я сажусь на кровать, положив моей звезде ладонь между лопаток, легко поглаживая. – Может быть, он не выиграет. Но в любом случае, распределение в церемонии награждения уже не изменить.
- «…в начале это всегда больно, но в любом случае приносит удовольствие», - изрекает Бушидо из динамиков ноутбука в повисшей паузе нашего с Биллом разговора.
Кажется, интервью стоит на повторе.
- Ты слышишь, что он говорит? – Билл разворачивается ко мне боком, опершись на локоть, и раздраженно дергает плечом, когда я провожу по нему рукой. – Мне с ним противно в одном помещении находиться, а тут еще и это… Ты что, не понимаешь что ли?
- Я понимаю. Но изменить ничего нельзя, - повторяю я.
…Я помню, как Билли в первый раз увидел это интервью. Каким ошеломленным было его лицо, как Том сжимал кулаки. Это была неприкрытая грязь; низко, некрасиво, удар ниже пояса – так обычно для шоубиза.
«Не обращай внимания, - говорил я Билли, обнимая его ночью, просто держа рядом с собой. – Пройдет время, он замолчит сам»
Когда-нибудь подобное должно было случиться. С внешностью моей юной звезды – обязано было.
- А раньше? – Билл садится на кровати, поджав ноги под себя, щуря глаза. – Ты знал об этом раньше, ты что, не мог…
- Билл, я не занимаюсь организацией Кометы, - возражаю я.
- Ты мог бы сказать, что это нас не устраивает, - упрямым тоном заключает он.
Бессмысленно объяснять, что все, о чем он говорит – не в моей компетенции. Не в моих возможностях.
Решив что-то для себя, Билл уже не отступится, и я знаю, что лучше закончить на этом, чем дождаться скандала.
- Даже если он возьмет «Комету», - я поднимаюсь с постели Билли, отряхивая джинсы от приставших крошек. – Это меньше пяти минут на одной с ним сцене. Все будет в порядке.
- Он не тебе предлагает отсосать у него, - резко выплевывает Билл, захлопнув ноутбук. – И лечь под него и этого его… Кингсайза. Конечно, тебе-то срать, ты в стороне.
Я не успеваю ответить ему. Он вскакивает с кровати, метнувшись в ванную и с силой захлопнув за собой дверь, бросив мне напоследок что-то вроде «Спокойной ночи».
…Под шум включившегося за фанерной дверью душа я ухожу из его номера.
Все можно понять – он срывает злость на мне, потому что больше не на ком.
Но от этого мне не становится менее больно.

Наутро, когда Билли спускается в холл отеля, от него тонко пахнет унисексом от CK.
- Ну, все собрались? – он оправляет замявшийся манжет черной кружевной рубашки. – Едем?
- Нет, мы ждем Каулитца, - Том расплывается в ехидной улыбке, щелкнув близнеца по носу так быстро, что Билли не успевает дать сдачи.
- Сука, - беззлобно огрызается он.
Том только смеется в ответ.
…Меня Билли не замечает. Сидя в начале нашего минивэна, я слушаю, как на последних сиденьях Билли нарочито громко разговаривает с парнями.
Я знаю, не будь вчерашней ссоры – он бы сидел сейчас рядом со мной, тихо улыбаясь и позволив мне взять его руку в свою, поглаживая большим пальцем ладонь.
Но сейчас он хочет показать, что ему и так отлично – без меня.
Я верю, Билли. Скоро ты и сам поверишь, что забыть о станции, оставленной позади под стук вагонных колес, легко.
На красной дорожке он отработано улыбается и прогибает спину, позируя для камер. Шаг, поворот, голову вниз, руку вперед.
Руку на бедро, вторую, голову чуть вбок, поворот.
Он разучивал это как балетные па, перед зеркалом, в коридоре, в гостиной, передо мной.
Вечером в Интернете будут фотографии – где-то в кадр попаду я. Безлико. На заднем плане, присутствуя, находясь.
Шаг, поворот, улыбка.
Прекрасен.
Я ухожу вперед.

Позже в цветном вихре ослепляющих вспышек и человеческих лиц с одинаковым выражением мы берем «Комету» за лучшее видео. Мои мальчишки выходят на сцену за первой – и, я думаю, не последней, - за церемонию наградой.
…Еще несколько номинаций.
Лучший рэп-исполнитель.
…Билл научился играть. Минута бессмысленной болтовни за вскрытием конверта, улыбка для победителя.
- Бушидо!
Только я замечаю колкий взгляд, мимолетно брошенный в мою сторону Биллом.
Всего лишь несколько минут на сцене – он протягивает «Комету», но вместо ожидаемого рукопожатия Бушидо делает лишний шаг вперед, положив ладонь ему на спину, и говорит что-то Биллу на ухо.
С лица моей звезды не сходит улыбка. Он держится до конца. Так, как должен.

Когда первые басы «Schrei» опережают голос ведущей, объявляющий победителя в «лучшей группе», мальчишки вскакивают со своих мест, и я хлопаю по спине Тома, орущего мне на ухо «мы сделали, мы сделали, мы их сделали!» так, словно он только что прикончил последнего монстра в DOOM 3. Йорки повисает на мне с одной стороны, с другой, как балласт, наваливается Густав, а я смотрю под басы наших песен и отблески прожекторов сцены, как Том обнимает своего смеющегося близнеца.
А потом Билл, тонкий, хрупкий, высокий, оказывается рядом со мной. Я ловлю его блестящий взгляд, и бережно прижимаю к себе – а он привычно подается чуть ближе, чем позволяют приличия.
- Ну, иди, - успеваю сказать я, мимолетно коснувшись скулой его щеки.
Он легко отстраняется, разворачиваясь к сцене, принимает награду, и, склонившись к микрофону, благодарит за признание.
…Бушидо оказывается номинированным и на Суперкомету.
И на бэкстейдже они оба – и Билл, и Том, - не знают, куда себя деть.
Люди любят грязь.
Организаторы Кометы понимали это не хуже других, распределяя номинантов и вручающих.
Организаторы Кометы не преминули потрудиться в процессе бэкстейджа поменять местами Тома и Бушидо, так, чтобы теперь мой Билли напряженно вертел в руках награду, глядя на носки своих сапог.
- Турецкое дерьмо, - шипит Том, когда мы выезжаем на афтерпати. - Заебал.
Моя звезда молчит, все еще держа в руках «Суперкомету», успевшую поваляться у динамиков на финальной «Heilig».
- Станцевал бы, урод, со своим Кингсайзом в обнимку.
- Эй, остынь, - Густав опускает руку на плечо Тому. – Он все равно лузер.
- Срань.
- Стоит того, чтобы стать расистом, - поддакивает Йорки.
- Блядь, да прекратите уже. Сами достали.
Голос Билла звучит устало. Он отдает награду Тому, и пробирается по коридору ко мне.
- Я не хочу в клуб.
Парни на задних снова заводят шарманку о Бушидо и его полосатой команде, но Билл только утомленно вздыхает, опускаясь на сидение рядом со мной и закрывая глаза.
- Я вызову машину и отвезу тебя в отель, - обещаю я.
- А сам?
Он поворачивает голову ко мне, в темноте салона нашарив мою руку своей.
- Как захочешь.
Билл улыбается, мягко сжимая пальцами мою ладонь.
- Я хочу с тобой.
…В номере он стаскивает с себя одежду, оставляя ее на полу, шлейфом от двери.
Я достаю из бара вино, но Билл отрицательно качает головой, забираясь в постель.
- Я даже не знаю, что тот парень сказал Тому, раз он так взбесился, - усмехается он.
- А что сказал Бушидо? – спрашиваю я.
Лицо Билла мрачнеет, он хмурит брови, поджимая губы, и резко произносит:
- Не имеет значения.

Я касаюсь его лба губами, бережно обнимая. Напряженный, он расслабляется в моих руках, сжимает бедра коленками и прикрывает глаза, когда я целую его в губы, скользя ладонью ему по боку вниз, до резинки трусов.
- Сними, - просит он, вжимаясь в меня животом. – Сейчас.
…Больше это не приносит боль. Билли лижет меня в шею, когда я тянусь за смазкой, обхватывает мое лицо ладонями, мягко прикусывая мне нижнюю губу.
Я приглушаю его всхлип поцелуем, подаваясь вперед.
Когда-нибудь это будет в последний раз.

Наш первый «концерт» - в Strasse 15, небольшом клубе, пара песен. До ротации на радио еще очень далеко, но Leb die Sekunde и Durch den Monsun достаточно хороши, чтобы было возможным исполнить их на публике.
Я собираю мальчишек в коридоре за сценой, прикрыв техническую дверь, чтобы приглушить грохот музыки предыдущей группы – и дожидаюсь, когда они сами притихают, внимательно уставившись на меня.
- Все помните? – я перевожу взгляд с Тома, нервно дергающего ремень своей гитары, на заламывающего пальцы Билли.
Они синхронного кивают, склоняя головы чуть набок – симметрично друг другу, будто один из них – отражение второго в зеркале.
Я ободряюще улыбаюсь – обоим, и тем, что стоят рядом с ними.
Насупленному Густаву и Йорки, стучащему пальцами по боку грифа.
Наставлять сейчас, заново перебирая все то, о чем я говорил им, не имеет смысла. Это лишь нагрузит ненужной информацией и собьет, они сами должны все помнить и понимать, как перед контрольной по математике – спешно повторяя одно перед началом, всегда ошибаешься в другом.
Я знаю – я ошибался всегда.
- У нас все получится? – Билли заглядывает мне в глаза, пальцами почесывая уложенный ежик на голове. – Правда ведь?
- Конечно, - отвечаю я. – Если вы постараетесь, у вас никогда не будет по-другому.
Они улыбаются – чуть напряженно, но искренне, а на сцене затихает музыка. Значит, пора.
- Ну, вперед, - я открываю дверь, пропуская их перед собой.
Они уходят, и только Билли тормозит рядом со мной.
- Дэвид, а ты… - он запинается, набирая воздуха. – Ты же будешь, как обещал, стоять там, где я… где мы тебя увидим?
Обязательный пункт. Зрительный контакт. Для таких, как они, детей, это важно – быть уверенными в том, что рядом есть поддержка в лице взрослого. Я не смогу помочь им, если что-то пойдет не так – но это простая детская психология. Быть рядом.
- Буду, - я улыбаюсь ему, поправляя замявшийся ворот его куртки, быстро, но достаточно бережно, как если бы он был моим ребенком. – Я ведь обещал.
- Билл! - Мы оборачиваемся оба – на Тома, показывающего пальцем на сцену. – Ну, быстрее!
- Беги, - я легонько хлопаю дитя по плечу, и плечо куртки проминается под ладонью. – Не заставляй себя ждать.
Билли прикусывает губу, выпрямляясь, и выходит на сцену вслед за братом. А я - прислоняюсь спиной к гипсокартонной стене, на грани видимости зала, оставаясь в абсолютной тени для зрителей, но видимый для моего детского утренника.
Я волнуюсь не меньше их самих. Любая ошибка, допущенная ими, будет моей. Она будет значить, что я упустил какой-то момент, не проработал с мальчишками до автоматизма, не досмотрел.
Leb die Sekunde они отыгрывают хорошо. «Хорошо» - это отнюдь не та оценка, не дотягивающая до высшего балла – для них сейчас она максимальна. Билли вытягивает, уже не напрягаясь так, как год назад, музыка идет почти чисто, не заглушая, и только на Монсуне младший Каулитц сбивается, но Том ориентируется моментально, скрадывая ошибку брата.
За две песни каждый из четверых оглядывается на меня. Густав, Йорки, Том, Билли. Я одобрительно улыбаюсь им, ловя взгляды, а позже смотрю, как Билли сгибается, прижимая руку к животу, будто от этого петь легче будет, а потом его ладонь соскальзывает ниже, на ширинку, я вижу, когда он разворачивается боком к сцене, и, на проигрыше – спиной.
Он улыбается, глядя на меня, а я успеваю зацепить краем глаза, уже в обороте, как топорщится молния на его джинсах.
…Потом я ловлю его в объятья, он весь мокрый, остро, по-мальчишески резко пахнет потом, а он трещит без умолку:
- Получилось, получилось, получилось, Дэвид, а ты слышал, как Томми подхватил, когда я запутался, ты слышал?
- Я все слышал, - смеясь, отвечаю я, и Билли отскакивает от меня к Тому, как беспокойный звереныш, неспособный долго находиться на одном месте.
У близнецов одинаково раскрасневшиеся щеки, и только когда я увожу их к машине, Билли заметно притихает.
Йорки с Томом наперебой говорят мне о выступлении, а он усаживается у окна, тесно поджимая ноги друг к другу. Ему пятнадцать – и схватывает сильно, бессистемно, застигая врасплох.
За полтора с лишним года под одной крышей с двумя детьми, оставленными на твое попечение, начинаешь замечать все. Понимать их. Слишком сильный всплеск эмоций в Strasse 15, вибрация в машине. Билли прикусывает губу, но я ничего не говорю ему. Любой вопрос смутит.
В нашей съемной квартире, в квартале от студии, он первым прошмыгивает в ванную, запираясь.
Позже, убедившись, что мой детский сад в полном составе уселся на кухне за ужином, я ухожу к себе и набираю номер Хоффмана - уведомить его о том, что все прошло удачно.
- Отлично, - заключает он, выслушав меня. – Стоит подумать о повторе.
- Там же? – интересуюсь я.
- Возможно. Это не принципиально важно, Дэвид, - у Питера усталый, спокойный голос, в трубке слышен шорох бумажных листов – газета или деловые бумаги.
- Набраться опыта, - говорю я.
- Именно. Со студийной записью все в порядке?
По его тону вполне ясно, что ответа «нет» не предполагается. Это не вопрос, а утверждение умудренного опытом и привыкшего контролировать человека.
…Но и настоящих причин давать отрицательный ответ у меня абсолютно нет.
- В таком случае, я загляну через неделю, - Хофманн замолкает, и снова слышно перелистывание. – Двадцать третьего.
Я отмечаю в органайзере, попрощавшись с Питером, и провожу под датой жирную линию – когда приоткрытая дверь в мою спальню распахивается чуть шире.
- Проходи, Билли, - я улыбаюсь, закрывая органайзер. – Что-то случилось?
- Нет, - он присаживается на край моей постели. – То есть… да нет…
- Так нет, или да? – спрашиваю я.
Билли несколько секунд изучает мое лицо, а потом опускает глаза, сминая в пальцах подол своей футболки.
- Я… - снова пауза, а после – невнятное, слитное «Дэвидяхочупоговорить»
- О чем, Билли?
Я сажусь рядом – но дитя мнется, поджимая губы и мусоля футболку в руках.
- Я просто не знаю… ну… я подумал, ты знаешь, а вот Томми, он…
В его словах нет смысла. Может быть, есть для него – но я не вижу.
- Я иногда просыпаюсь, а у меня… - Билли мучительно краснеет, но я знаю, что, начав, он договорит. – Я… ну, я…
Он выдавливает из себя улыбку, снова замолкая, но я догадываюсь, о чем он хотел поговорить.
- Прилипаешь к одеялу, мелкий? – заканчиваю за Билли я, и он облегченно выдыхает, кивая.
Маленький, глупенький, сбитый с толку собственным взрослением.
Мне странно, что он пришел с таким вопросом ко мне. О таком не спрашивают и у собственных родителей, но, в этом, очевидно, и есть причина.
Еще пара лет к моему возрасту – и я годился бы ему в отцы. Его привело доверие ко взрослому человеку, но только ли?
- Это нормально, Билли, - я провожу рукой по встрепанному ежику на его затылке. – Так должно быть.
- И у Тома так? – с подозрением спрашивает он.
- И у Тома, - улыбаюсь я. – А почему ты у него сам не спросил?
- Мало ли, - насуплено отвечает Билли. – Ржать будет.
- Это скоро пройдет, - обещаю я, понимая, что он хочет услышать что-то еще.
- А когда?
Я тихо смеюсь, так, чтобы не спугнуть и не обидеть дитя – и приобнимаю его за хрупкие плечи.
- Когда будешь с девочками встречаться.
Билли даже не напрягается в моих руках. Только улыбается, пряча взгляд, и вздыхает так, будто хочет спросить еще – но сейчас больше не нужно.
- У меня еще есть дела, - осторожно говорю ему я. – А тебе пора спать, иначе не выспишься.
- Ага, - погруженный в свои размышления, он отзывается рассеянно – и я, наклонившись, касаюсь губами его теплой макушки.
Там, где пахнет шампунем и кожей.
- Иди к себе, - повторяю я.
Он поднимается на ноги, желает мне спокойной ночи, и уже от двери, обернувшись, тихонько говорит «спасибо».
Я улыбаюсь в ответ.
…Когда за ним прикрывается дверь, я достаю из кармана джинсов смятую пачку сигарет. На широком балконе ветрено и прохладно, я закуриваю, щурясь на огни проезжающих внизу машин.
Он доверился мне в том, что беспокоило его, в личном, интимном – подростки чаще обращаются за ответом к Интернету или опыту старших друзей, но Билли… другой?
Не столько да, сколько нет.
Я не его отец – это избавляет от части стеснения. Я гораздо старше – значит, могу помочь.
Я. Могу. Помочь.
Невыносимо.
Я встряхиваю головой и провожу рукой по отросшим волосам, делаю глубокую, вдумчивую затяжку – Билли взрослеет, и я все четче сознаю, чего я хочу от этого мальчика.
Он несовершеннолетний.
Он еще слишком маленький.
Билли.
И я бы не стал… я бы не начинал. Но он приходит сам. Он доверяет, он не боится – как легко, оказывается, в тридцать с лишним лет, обнаружив в себе уголовные наклонности, переложить вину на пятнадцатилетнего ребенка.

Все в мире накладывает свой отпечаток. Однажды ступив на только что положенный асфальт, человек оставляет рисунок подошвы своей обуви – до тех пор, пока новый слой битума не ляжет поверх.
След – это лишь неупругая деформация жидкой смеси углеводородов и гетероорганических соединений.
…Когда знаешь, что переливающиеся всеми цветами радуги крылья бабочек – всего только своеобразная дифракционная решетка с большим числом элементов, равных своим размером порядку длины волны видимого света, пестрые краски перестают удивлять. И когда бабочка оказывается в ловкой руке, поймавшей в капкан над цветком, легчайшая пыльца пачкает кожу.
И это тоже след.
Разница лишь в том, насколько долго он будет держаться нетронутым. В асфальте след остается надолго. Пыльцу с пальцев можно стряхнуть сразу.
И только из человеческой памяти ничего нельзя стряхнуть. Нельзя стереть, как с жесткого диска компьютера. Отпечаток памяти остается на самом человеке, невидимый, но существующий.

- О чем ты думаешь?
Моя семнадцатилетняя звезда забирает у меня изо рта сигарету и, покрутив в пальцах, обхватывает фильтр бледными, без слоя блеска, губами.
- Билл, слишком тяжелые, - я протягиваю руку, чтобы забрать сигарету, но он уворачивается, криво усмехаясь – почти как брат.
- Билл, - повторяю я.
Он делает затяжку, внимательно глядя мне в глаза. А потом, сощурившись, отдает мне сигарету.
- Ненавижу, когда ты так делаешь, - заявляет мне Билли.
Мне не больно – это ноет прошлое в моей памяти. Прошлое, которое уже никогда не будет настоящим.
…Иногда мне кажется, что моя забота стала ему противна. То, что я всегда отдавал ему, теперь, в его семнадцать, медленно, но верно обращается против меня самого.
- Слишком тяжелые, - Билли озвучивает мои слова, и ломает сигарету пополам, отбрасывая в пепельницу. – Дэвид.
Когда он такой, мне хочется обхватить ладонями его лицо. Поцеловать в нос, в лоб, так, как раньше, как давно, пригладить волосы на висках, и, взяв за плечи, негромко спросить: «ну, что случилось, Билли?».
Что случилось с тобой, мой хороший.
- Я привык.
Не ответив, Билли обнимает меня рукой поперек груди, и целует в губы, прижимаясь. Простыни в моей постели сбиты и скомканы, от него пахнет недавним сексом, мальчишкой, и фруктовым гелем для душа, подгорченным острым запахом пота.
Я глажу его по спине, отвечая на его поцелуи глубоко, но достаточно бережно, и касаюсь кончиками пальцев между его ягодиц.
- Не надо, руки, - Билли приподнимается надо мной, а я чувствую подушечками пальцев мягкую припухлость вокруг влажного и растянутого. – Мне больно будет.
Я не знаю, к чему он об этом говорит.
Потому что больно не будет.
Потому что он просто не знает, что такое больно.
- Билли, - я улыбаюсь, притянув его к себе и прижавшись губами к соленому виску. – Ну что за глупости?
- Глупости?
И я понимаю, что допустил ошибку.
- Убери руки, - он выкручивается, отпихивая меня, и слезает с кровати.
Я молча смотрю, как он одевается. Мне не больно – это просто не я.
Я знаю, утром у него это пройдет. Может быть, на неделю. Может быть, на пару дней.
- Спокойной ночи, - бросает он от двери. – Дэйв.
- Спокойной ночи, Билли, - но он уже вряд ли слышит.
Я остаюсь один, в темноте спальни.
Проступки порождают наказание. Известная истина; и только я не знаю, за что мой Билли наказывает меня.

…Утром – за несколько минут до звонка будильника, который я отключаю каждый раз до того, как он сработает, - мне кажется, что Билли рядом со мной.
Мой Билли.
Но его нет.
Я поворачиваюсь на бок, я хочу видеть его здесь, спящего, с приоткрытыми во сне губами, которые хочется целовать, пока Билли не проснется.
В интервью он говорит, что спит беспокойно. Может быть; но если обнять его перед сном, прижимая к себе, он никуда не денется. Сколько раз мы оба просыпались ровно в той же позе, что уснули?
Достаточно для того, чтобы слова в его интервью были ложью.
И слишком мало – с тех пор, как я начал понимать, что связывающая нас нить рвется, истончаясь.
И я не знаю, как удержать.
И не знаю, будет ли правильным пытаться.

…Билли сидит на кухне. Я удивляюсь – восемь утра – рано для него в день, когда съемки клипа условленны к шести вечера. Даже Густав, по-видимому, еще не проснулся.
- Привет, - негромко говорит мне Билли.
- Здравствуй.
Я прохожу к холодильнику, чувствуя напряжение, повисшее в воздухе, и осторожно целую Билли в щеку, наклонившись к нему.
Он тоже напряженный. Не реагирует на мой поцелуй никак – продолжает мучить сандвич, отковыривая с булочки кунжут.
- Выспался? – лишь затем, чтобы не было этой тишины. Невозможно.
Билли молчит, и я вижу, насколько нервны его движения – кунжутные семена застревают под длинными ногтями, и он торопливо выковыривает их.
- Нет, - наконец произносит он. – Зачем ты отпустил меня вчера?
Потому что ты сам ушел, Билли. Потому что держать тебя против твоей воли – все равно, что запереть в клетке дикое животное. Оно возненавидит, изведется, изгрызет прутья решетки.
- Ты хотел уйти, - отвечаю я.
- Я хотел уйти, - нервно повторяет он за мной, отдирая с булочки вместе с кунжутом верхний слой теста. – А ты? Вроде как, «хочешь – ну и вали нахрен»?
Как же легко он переворачивает ситуации с ног на голову. Как легко переводит вину с себя – если бы он понимал, что неправ…
Но для него все его заключения – истина. Неоспоримая, неколебимая.
Я ведь знаю.
- Билл…
- А если я скажу, что хочу из окна прыгнуть? – он поднимает бровь, глядя мне прямо в глаза. – Ты тоже пустишь?
- Нет.
Ему сейчас лучше ничего не объяснять.
«Нет», - одними губами повторяет Билли, откладывая потрепанный сандвич в сторону.
- Иди ко мне, - тихо говорю ему я, взяв в свою руку его тонкую, прохладную ладонь.
Билли поджимает губы, а потом неловко – он до сих пор бывает угловатым, будто у него нарушения опорно-двигательных функций, - садится ко мне на колени, прижимаясь всем телом.
- Не делай так больше, - обнимает меня, теплый, близкий, любимый.
Я целую его в губы, все хорошо, Билли, все будет хорошо.
Я так надеюсь на это.

- Билл, ты охренел? Ты вообще думаешь? Как ты мог забыть?!
Близнецы ссорятся, когда я выхожу с технического коридора на сцену. Саундчек в загородном Erde-Luft, пятнадцать километров от Гамбурга на юг, наш третий.
Том стоит у правой колонки, сжимая рукой гриф гитары, четвертая струна лопнула и теперь витком свисает от порожка, поблескивая в свете ламп.
По его лицу видно, насколько он разозлен.
- Я не хотел! – они оба не замечают меня, равным счетом, как и Йорки с Густавом, напряженно следящими со своих мест. – Том, я хотел только пошутить! Я…
- Пошутил! – старший Каулитц обрывает брата, сунув ему под нос гитару. – Хорошо пошутил, молодец, братишка!
Первый раз я вижу их такими. За полтора года близнецы ни разу не ругались серьезно, так, как сейчас – когда у Тома еще по-мальчишески упрямо поджимаются губы, и на лбу, слева, вспухает тонкая вена, а Билл заламывает в пальцах шнур от микрофона, так сильно, что кажется – сейчас оторвет.
- Том, ну что мне теперь сделать? Я же…
Голос Билли звучит почти умоляюще, и я спрашиваю у Йорки, что случилось.
- Короче говоря… Том просил Билла положить ему в сумку запаску, - Листинг обеспокоено поправляет ремень своей гитары на плече, поглядывая в сторону сцепившихся братьев. – Билл забыл.
А у Тома лопнула струна. За секунду я понимаю, что все выступление на грани провала. Играть на пяти струнах невозможно. До ближайшего музыкального магазина – пятнадцать километров и неизвестно сколько в пробках по городу.
- На вот теперь, сам играть будешь, шутник, блять!
Когда я подхожу к близнецам, Том впихивает Биллу в руки гитару; микрофон падает на пол. В вихре всколыхнутого движением ветра и отросших дредов, неприятно мазнувших мне по щеке, я различаю сказанное сквозь зубы «придурок», адресованное Биллу. Секунда – И Тома уже нет на сцене.
- Я не хотел, - зачем-то говорит мне Билли, безотчетно прижимая серийный гибсоновский Custom к груди. – Мы теперь играть не сможем?
У него такой несчастный вид, что хочется потрепать по макушке и поцеловать в щеку – лишь бы только дитя улыбнулось.
- Я разберусь, - обещаю я. – Не отходи никуда, хорошо?
Билли кивает, опускаясь прямо на пол вместе с гитарой.
За сценой я нахожу ребят из группы, выступающей после нас – Silbermond, насколько я помню.
Глупее положения не придумаешь – но другого выхода нет.
- Детсад, - их вокалистка улыбается уголком губ, зажав в зубах тонкую сигарету, а потом зовет гитариста.
Я улыбаюсь ей в ответ – она симпатичная, черноволосая, старше моих мальчишек лет на пять, чем-то похожа на Билла – наверное, аккуратными чертами лица и подведенными глазами.
- За этим я успел проследить, - она смеется, стряхивая пепел в пустую пивную банку, а я забираю у Томаса запаску. – Спасибо.
- Удачи.
Она отворачивается к Томасу, а я думаю о том, что эта дружелюбность – до тех пор, пока они и Отель не выйдут на большую сцену. После останется прохладная учтивость, навеянная этикетом, может быть, тогда Стефани вспомнит этот случай с запаской – разумеется, если будет о ком вспоминать.
Если мы выйдем в тираж.
- Том.
Старший близнец курит в коридоре у туалета – я нахожу его, когда он тушит сигарету о решетчатую перегородку мусорки.
- Что?
Он отдергивает руку от мусорки, будто боясь, что я буду ругать его, но потом, спохватившись, нарочито небрежно тянется за пачкой в карман и выбивает новую сигарету.
Такой же смешной, как Билли. Только пытается выглядеть очень взросло и уверенно.
- Прекрати истерику и беги менять струну. До начала вашего выступления меньше получаса.
Я протягиваю ему запаску.
- Откуда?
Удивление – отпечатком на детском, еще насупленном от обиды и ожесточенном от внезапно возникшей проблемы лице.
- Вопросы – потом, - улыбаюсь я. – А теперь – бегом.
Он хватает запаску, быстро разглядывая, такая, как нужно, Томми, я разбираюсь в гитарах, - и поднимает на меня благодарный взгляд.
Нечасто можно увидеть такой у нашей маленькой Вонючки, как однажды назвал его Билли.
- Спасибо, Дэйв.
Я киваю ему, и он спешно выскакивает из коридора
…Без единой заминки. В этот раз не ошибается ни Билл, ни Том, три песни отыграны чисто, красиво, влет.
И только между близнецами такое напряжение, что чувствуется даже окружающим. После выступления Том первым уходит к машине и садится назад, у окна.
Билли устраивается на первом сидении от двери фургона.
Хрупкое равновесие – я не должен быть ни на чьей стороне. Вернее… я должен быть в стороне.
Дождавшись, когда все соберутся, я сажусь на переднее сидение к Саки, и всю дорогу смотрю на салон в зеркало заднего вида.
Том слушает плеер в углу. Билли отковыривает лак с ногтей, прижавшись тоненьким плечом к стеклу.
Очевидно, Густав и Йорки тоже неплохо понимают, что лучше не лезть.

В лофте не изменяется ничего. Я оставляю обоих на кухне, они доедают свой ужин так медленно, будто в них не лезет больше, чем кусок мяса и полкартофелины.
Позже, из гостиной, я слышу их голоса. Приглушенно из-за прикрытой двери, но по тону слышно – снова ссора.
Я уже собираюсь пойти к ним, чтобы утихомирить, но дверь хлопает, вдогонку слышится что-то раздраженное, и на пороге гостиной появляется Билли.
Он хмурится, кусая нижнюю губу, а потом подходит ко мне и садится на край дивана.
- Ты тоже думаешь, что я виноват, Дэвид?
У моего маленького вокалиста подавленный вид, я вижу, как он ковыряет ногтем прыщ на скуле, и печально поджимает губы.
- Ты расскажешь мне, что случилось? – я не отвечаю на вопрос, убирая с колен ноутбук – сейчас лучше не показывать Биллу, что у меня есть другие дела. – Тогда я смогу решить.
- А ты не знаешь? – он удивленно поднимает брови. – Но ты же был там!
- Мне рассказал Йорки, но, по-моему, очень сжато, - говорю я Билли.
Несколько секунд он молчит, поглядывая то на меня, то на свои коленки, решает, говорить или нет.
- Помнишь, на последней репетиции мы с Томми поругались? – наконец спрашивает он.
Я киваю. Они так и не разобрались, кто запорол песню, оскорбленный Билл заявил, что кое-кто не умеет играть, брат ответил тем же – что кто-то не умеет петь. Спустя два часа Каулитцы помирились, но выходит… Билли затаил обиду?
- Ну вот, и я решил пошутить над Томми, - продолжает Билл. – Он мне сказал положить ему в сумку запаску, а я подумал, что я спрячу ее у себя, Томми побесится, а потом я отдам ему ее.
- А в итоге ты забыл ее здесь? – улыбаюсь я.
- Ну да… - дитя хмурится, пристыжено опустив голову. – Но я же сказал ему, что хотел только пошутить, Дэвид! А он даже кричать начал, я же не хотел, я же не дурак совсем – подставлять его?
- Конечно нет, Билли, - отвечаю я. – Но в следующий раз, когда захочешь так пошутить – обещай мне, что подумаешь заранее о последствиях?
- Но Томми…
- Он очень разволновался, Билл. Поэтому накричал и не помирился с тобой до сих пор.
- Но я же тоже, - опечалено говорит дитя.
Я улыбаюсь, касаясь рукой его волос. Колючие и жесткие от геля, даже не погладишь, но Билли все равно расслабляется, перестав нервно болтать босой ногой.
- Вы обязательно помиритесь, - обещаю я Билли. – Просто ты не подумал о возможных последствиях, а Томми перегнул палку. Хорошо, что все обошлось с выступлением.
- Томми сказал, ты достал запаску откуда-то, - Билли ясно улыбается, за вечер – первый раз.
Я отвечаю ему, что это неважно.
Важно то, что выступление не было сорвано. Только это. А то, какими путями и усилиями, не имеет значения.
…Он должен знать это уже сейчас. Потому что чем раньше узнаешь правила игры – тем больше шансов удержаться на плаву.
Но сначала – разумеется – нужно помириться с братишкой, Билли.

На подготовку тура Zimmer 483 уходит уйма времени. И ровно столько же денег – судя по тому, какие внушительные счета проходят через бухгалтерию.
Мы меняем график и маршруты едва ли не каждый день, ровно с такой периодичностью возникают новые предложения на карте Европы, пришпиленной Томом к пробковой панели в гостиной лофта.
- Трир, - объявляет он в один из вечеров, когда журнальный стол в перед диваном завален договорами, а кулер моего макбука переходит в аварийный режим. – И Вена, да, Дэйв?
Я киваю, мельком взглянув на Каулитца - он втыкает в кружок города кнопку с пластиковым наконечником.
- Чуваки, мы захватываем мир!
Рядом со мной проминается сиденье дивана – удовлетворенный результатом своей работы, Том усаживается обратно, заглядывая в экран макбука.
- Ого, и правда четыреста, - замечает он.
- Том, отвлекаешь, - отзываюсь я, прокручивая до нужного письма.
Он явно собирается что-то сказать – судя по вздоху, - но потом передумывает, и продолжает смотреть с ребятами какой-то фильм по телевизору.
…Отчет о результате проектирования сцены для тура. Три тонны алюминиевого нагромождения за весьма неоправданную цену, затраты на перевозку, сборку и наем техников.
Чья это была идея?
Впрочем, сейчас это уже не имеет значения.
С таким грузом мы растянемся товарным составом на всю дорогу – а на деле визжащим фанаткам будет абсолютно все равно, на какой подставке их кумиры.
Бессмысленные расходы.

Вдвойне бессмысленные, если взять во внимание крайне плохо раскупающиеся билеты на стартовый концерт в Кемптене. Может быть, стоило делать его в Берлине? В Гамбурге, в Мюнхене. Где угодно, или все дело не в географии?

- Дэвид? Все хорошо?
Он опускается на корточки перед столом, подбирая с пола упавшие бумаги, и внимательно вглядывается в мое лицо.
- Да, - отвечаю я. – Все в порядке.
Моя звезда хмурит брови.
- Я просто устал, Билли.
- Отдохни, - он поджимает губы, присев рядом. – Завтра все доделаешь.
Я отрицательно качаю головой.
Нет, Билли. Время стоит слишком дорого – особенно для нас.
- Я почти закончил. Иди.
Я сжимаю в руке его тонкую кисть, погладив большим пальцем, и улыбаюсь – наверное, получается устало.
- Хорошо.
Он уходит, оставив дверь за собой открытой. Фильм давно закончился, и в гостиной нет никого, кроме меня.
Я выключаю макбук, и еще долго смотрю на карту с разноцветными кнопками, пытаясь разобраться в причинах кажущегося таким странным спадом спроса.
Что-то было упущено.
…Ночь спустя в лофте царит бардак. Утром, по пути на кухню, я захожу к Биллу – он пробирается через растерзанные чемоданы, осторожно ступая на свободные от разбросанных вещей участки пола.
Рассеянное приветствие в мой адрес выводит его из состояния равновесия, и Билл роняет сложную конструкцию из плоских коробочек, в шаге зацепившись ногой за ручку выглядывающей из-под кровати сумки.
- Блин.
Я улыбаюсь, глядя, как он неловко опускается на колени на пол, подбирая рассыпавшиеся украшения.
- Не забудь придти на кухню и позавтракать, - говорю ему я.
- Угу, - бурчит Билл, шаря рукой под кроватью.
Но на кухню он все-таки приходит.
- Все собрал? – Я обнимаю его за талию, мягко прижимая к себе, и утыкаюсь носом в распущенные волосы.
- Там еще дохрена, - тихо жалуется Билл. – Вот хорошо Гусу, у него уже все собрано…
Он теплый, родной и уютный в своей широкой растянутой футболке и трикотажных спортивных штанах. Я бездумно глажу его по спине, просто держа рядом, и Билли замолкает.
«Бля, Билл, уже и здесь твои шмотки!», - недовольно раздается из холла, и я выпускаю Билла из рук.
- Перешагни и заткнись! – в том же тоне отзывается он, принимаясь греметь чашками на полке, отыскивая свою любимую – размером с маленькое ведерко.
Я улыбаюсь, заваривая себе кофе.

Вечером мы готовы к выезду. Билл отыскивает очередное, на этот раз последнее, кольцо, забытое на полке шкафчика в ванной, и громко сообщает из холла, что пора бы уже всем поторопиться.
Мы выезжаем в Кемптен в восемь тридцать, и в пригороде соединяемся с тем самым товарным составом, который я ожидал.
- Пиздец, - комментирует Том, глядя на хвост за нашим туровым автобусом.
Я тушу окурок в пепельнице, и выдыхаю с последним дымным облачком:
- Переход Ганнибала через Альпы.
- Что?
Оба Каулитца одинаково удивленно уставляются на меня.
- Полководец такой был, - реагирует умничка Шеффер. – Повел отряд прямиком через горы. Со слонами.
- Бесценные знания, Гус, - смеется в ответ Том.
Моя усталость внезапно оказывается настолько выматывающе-тяжелой, что не получается даже улыбки, и Билл, снова хмурясь так, как вчера вечером, смотрит на меня – пока я не поднимаюсь из-за стола.
Он не спрашивает ничего, просто отводит взгляд, и я ухожу на второй этаж.
«Траходром» - так назвал Том этот отсек, с втиснутой в него квадратной кроватью. Почему бы и нет, Том? - для one-night-stand с вашими фэнками это и было сделано.
Здесь тихо, и не слышно голосов ребят снизу. Только мерный, приглушенный шум проезжающих мимо автомобилей.
Я ложусь в постель поверх покрывала, не раздеваясь, закрываю глаза, но вместо сна приходит только дрема. Сколько времени проходит так – я не знаю. А потом я слышу тихий хлопок прикрывающейся панельной двери, шорох, и рядом со мной устраивается мой Билли.
Я обнимаю его за шею рукой, утыкая лицом себе в грудь, но он легко выкручивается и целует меня в губы.
- Билли, - в свете придорожных фонарей и фар у него бледное, с сине-серыми тенями лицо. – Не сейчас.
- А я сам, - он тепло улыбается, и мне трудно вспомнить, когда с ним такое было в последний раз.
Чтобы возразить, нужны слова. У меня – застревают где-то в мыслях, когда Билл забирается прохладными ладонями под мою футболку, целует, задрав ее. Водит кончиками пальцев по животу, просовывая пальцы под пояс джинсов. Сопит, расстегивая ремень, и я приподнимаюсь, помогая ему стянуть.
Его волосы ложатся мне на бедра, мягкие губы касаются в основании, и он берет в ладонь. Щекочет дыханием, лижет тягуче, долго, так, что мне становится трудно дышать, и я втягиваю воздух ртом – когда Билл обхватывает губами.
Забирает глубже, и я чувствую, как упираюсь ему в небо, гладкое, горячее, и мне остаются только смазанные пятна света на потолке автобуса и собственное неровное дыхание, чтобы позже поднять руки, обнимая за плечи, прижимая к себе, сцеловывая горькое с губ.
- Дэйв… мне…
Я знаю, мой хороший, тебе тоже нужно.
…Он тихо всхлипывает, когда я, негнущимися пальцами расправившись с болтами на его джинсах, сжимаю в кулаке. Двигаю рукой, целуя закрытые подрагивающее веки, распухшие губы, шею с бешено молотящим пульсом… до тех пор, пока Билл не вжимается в меня животом, закусывая губу, и между моих пальцев стекает липкое семя.
Должно быть, я так и засыпаю – с рукой у него в штанах, в полуснятых джинсах, бережно обнимая.

…На рассвете меня будит гудок поезда. Эстакада.
Билл лежит рядом со мной под одеялом, плотно прижавшись боком. Голый. Мои джинсы темнеют в ногах постели, там же, где и пара скомканных влажных салфеток.
Сквозь неплотно задернутые шторы на одеяло падает полоса бледно-розового света.
Я поворачиваю голову к Биллу, прижимаюсь губами к торчащему из-под одеяла плечу, и закрываю глаза, зная, что так – не будет никогда.
….Вечером перед саундчеком кемптенского концерта они то и дело выглядывают на сцену – посмотреть, как алюминиевый металлолом устанавливается техниками.
- Оно не развалится? - Моя звезда ступает на центральный наклонный пандус с явным опасением. – Эта хрень-то?
- У нас гарантия и до тонны распределенного веса на три квадратных метра, - улыбаюсь я, подавая ему руку, и Билл спрыгивает с подиума первого уровня.
- Тогда под Саки точно проломится, - тихо смеется он, не обнаружив присутствия телохранителя поблизости.
Со звуком не все в порядке – фонят колонки на четвертой вертикальной ферме. Билл вертит микрофон в руках, и пока устраняют неисправность, улыбаясь, болтает в углу сцены с Томом.
До концерта остается час.
Я ухожу вслед за Биллом в гримерку, сажусь на стул в углу, у двери, и смотрю, как Наташа поправляет ему макияж, придирчиво осматривая лицо.
- Тушь идиотская, - говорит Билл, не открывая глаз.
- Надо будет что-нибудь другое выбрать, - она возит кисточкой по его скуле, замазывая красноту от расковырянных прыщей. – Ведь говорила тебе – не ковыряй.
- Я случайно.
В ответ она только удрученно качает головой, подбирая следующий тон.
У меня начинает нудно, давяще болеть голова. Мобильник вибрирует в кармане от очередного вызова. Я подношу трубку к уху, заранее надеясь, что разговор с организатором концерта в Праге не подкинет мне очередных проблем.
…За полчаса до начала из зала уже доносятся первые вопли. За десять минут они сливаются в вой.
Я выбираюсь на сцену, остановившись в глубине, иначе рискую быть узнанным. Сейчас мне определенно не до хоровых воплей и приветственного помахивания ладонью.
…Это до смешного нелепо – в какой еще группе фэнам есть дело до продюсера?
На какой-то миг мне кажется, что в отчеты о продажах билетов вкралась какая-то ошибка – но вот оно - зал почти не заполнен. Я оглядываю уныло пустующие трибуны угловых секторов, проплешины пустых сидений на боковых, и визжащую толпу, прибившуюся к ограждению перед сценой.
Это бессмысленно.
Полгода записи, съемки двух клипов, десятки контрактов, бессонные ночи и нервы, потраченные на подготовку – ради незаполненного зала.
Пусто.
- Ну, как там? – спрашивает меня Билл, когда я возвращаюсь в гримерку.
Он пьет колу, усевшись на столик и болтая ногой.
Я опускаюсь на тот же стул в углу, и подбираю слова – пока все четверо смотрят на меня, не понимая причины моего молчания.
- Там полупустой зал, Билл, - наконец произношу я. – Почти пустой.
В повисшей тишине слышно только, как приглушенно, за стенами служебных помещений, воют фанатки.
Я отвожу взгляд в сторону, бессмысленно наблюдая за Наташей, деловито отряхивающей кисточки.
- И?
- Нам придется отменить концерт.
- Ты шутишь?
- Нет, я не шучу, - я заставляю себя посмотреть на него, соскочившего со стола, напряженно сжимающего в руке банку колы. – Выступать не имеет смысла, Билл, это пустая трата…
- Сколько их там? – неожиданно твердо перебивает меня Билл.
- В три раза меньше, чем должно быть.
- Дэвид, но… - он запинается, хмурясь, и кусает губы. - Они же заплатили деньги, они ждали, мы должны играть для них.
- Ты понимаешь, что это бессмысленно? – тихо говорю ему я. - Мы вернем им стоимость билетов. Но играть для половины зала…
- Мы играли и для десяти человек, - произносит из своего угла Том. – В Лойтше. И для трех играли.
- Том, это не… - я встряхиваю головой, боль с затылка медленно ползет на виски, и обида – наверное, именно так можно называть это, - становится острой. Уже не важно, кто и когда допустил ошибку, но почему? – пустой зал на пике популярности. – Том, послушай… Этот концерт даже не окупится.
- Мы уже приехали сюда, - Билл ставит колу на стол, и соскальзывает на пол. – Мы за все заплатили, Дэвид, нам остается только отыграть – о чем ты вообще говоришь?!
Я поднимаюсь со своего стула. Неподконтрольно – чувствуя только разочарование.
- Вы не будете играть, Билл.
Какой-то забытой частью сознания я вдруг понимаю, что это первый раз, когда я говорю с ним в таком тоне.
Он подходит ко мне, остановившись в каких то сантиметрах, и зло, взросло бросает мне в лицо:
- Мы не окупимся в обоих случаях, Дэвид. А твое мнение меня не интересует.
Я теряюсь в ответе. Смотрю на него – побледневшего, хмурого, с жестким, не имеющим ничего общего в его обычным, почти девчачьим выражением лица.
- Парни, нам пора, - произносит он, выходя из гримерки.
Я так и остаюсь стоять возле стула. Ребята проходят мимо меня молча, не глядя, и я сталкиваюсь взглядом с Наташей.
- Позвони Алексу, - я нашариваю в кармане куртки сигареты, и зажимаю фильтр в зубах. – Передай ему, пусть берет все на себя.
Она кивает, вытаскивая из сумки мобильник, и я ухожу в коридор.
Издали доносится музыка и голос Билла, я выхожу на улицу, вдыхая душный запах города, и останавливаю такси.
…Осознание того, что именно произошло, приходит ночью. В пабе накурено и шумно, я запиваю водку пивом, не обращая внимания на резь в желудке – кажется, я не ел ничего весь день?
В забронированный номер в отеле я добираюсь с трудом.
Машина до Гамбурга будет завтра; и до завтрашнего дня мне нет дела ни до чего. Голова гудит еще сильнее, чем было, и когда я добираюсь до кровати, к горлу подкатывает тошнота.
Я распахиваю дверь ванной, склоняясь над унитазом; слыша, как надрывается мобильник, играющий в холле «Rette Mich»

Когда он приходит, весь лофт давно спит. Я разбираю последние десять писем, пришедших на мейл – четыреста в день, кажется, так было написано в журнале?
Недалеко от истины.
Его глаза блестят в полутьме моей спальни, улыбка, три неслышных шага до постели, и Билли уже рядом. В широкой футболке с давно стершимся рисунком, босиком, с растрепанными волосами, спадающими сзади на плечи рваной занавесью.
Вчера в это же время он спал, вымотанный записью в студии – сегодня он пришел ко мне.
- Гус проснулся, когда я выходил, - Билли давит смешок, прижав худую ладонь к губам. – Знаешь, что сказал?
Я убираю ноутбук на тумбочку возле кровати и притягиваю Билли к себе за руку, он подается легко, удобно устраиваясь рядом со мной.
- Что?
- Что мне надо прекращать хлебать сок на ночь.
Я смеюсь вместе с ним – тихо, нам не нужно никого будить, и целую мою звезду в улыбающиеся губы.
- Мне пришлось наврать ему, - шепчет Билли, обнимая меня за шею. – Что у меня хронический сушняк.
Мой ответ уже не нужен. Следующий поцелуй получается глубоким, долгим, и я веду ладонями от бедер Билли, задирая его футболку до подмышек. Пальцами по выступающим ребрам.
У нас не было ничего больше недели, и я чувствую, как он соскучился. Поцелуи по углам студии – теперь слишком мало для него.
Для меня – мало всегда, но я не могу, я не должен брать больше, чем он позволяет мне. Как бы не было тяжело, я не могу.
…Билли сам выпутывается из футболки, прижимается вплотную, и я перекатываюсь на кровати так, чтобы он оказался подо мной. У него горячая кожа, прохладные кончики тонких пальцев и острые бедренные косточки. Он притирается животом, жмуря глаза, и кусает губы – свои, а после и мои, когда я склоняюсь и целую его, просунув ладонь под резинку его трусов.
Так… невыносимо-долгожданно, когда думаешь об этом целую неделю, правда, Билли?
Сильно, и я ощущаю, как он напрягается под моими пальцами, мучительно, до взмокших висков и сохнущих губ толкаясь мне в руку. Я сцеловываю капельки пота с его лба. Вожу губами по нежной, бархатистой коже, и приникаю поцелуем к приоткрытому рту, касаясь языком зубов, проводя под верхней губой. Билли прижимает меня к себе, отчаянно вцепившись руками в мои плечи, и запрокидывает голову.
Я снимаю с него трусы. Освобожденный, он всхлипывает, и я обнимаю его рукой, подтягиваясь к спинке кровати так, чтобы откинуться на подушки, и уложить его на бок, у меня между ног. Целовать его, лаская обеими руками.
Сзади, поглаживая набухшую мошонку, и чуть за ней, где кожа особенно нежная.
Тонкая.
…Он прячет лицо у меня на плече, прижимаясь носом к шее, втягивая впалый живот, позволяя мне гладить так, как он и сам не пробовал.
Билли…
Дышит неровно, одной рукой сжимая угол прижатой к спинке кровати подушки, а второй обняв меня.
Я пробую – нежно, аккуратно, накрыв его ладонью спереди, провести кончиками пальцев между ягодиц. Билли вздыхает, пытаясь потереться о мою руку, и жалобно, недовольно скулит, когда я убираю руку с его члена, устраивая чуть удобнее, мягко принуждая согнуть ногу в колене.
Я целую его. Жадно, сильно, свободной рукой пощипывая маленькие напрягшиеся соски, забирая с тумбочки за спиной моего Билли тюбик смазки.
Он тихо постанывает мне в рот, вряд ли соображая уже хоть что-то.
Я растираю теплый из-за комнатной температуры гель по пальцам, сжимая Билли между ног, так что он задыхается, захлебываясь стоном, и осторожно проталкиваю в него кончик пальца.
Он зажимается, моментально, почувствовав в себе, и я прикусываю мочку его уха, отвлекая.
Внутри горячо. Тесно, и когда я ввожу палец до конца, Билли вздрагивает, цепляясь за мое плечо. Я ласкаю его – изнутри и снаружи, он дрожит у меня в руках, подаваясь в мою ладонь, сжимает ноги, и я чувствую, как быстро бьется его сердце и как судорожно он хватает ртом воздух, мучительно изгибаясь всем телом.
- Билли, - шепчу я ему, проталкивая палец так глубоко, насколько возможно, и он всхлипывает, сжимая мое плечо до побелевших костяшек на тонких пальцах. – Ну… давай.
Или я больше не смогу.
…Он только обморочно выдыхает мое имя. Зажмуривается сильно, до искаженных наслаждением черт лица, приподнимая припухшую верхнюю губу, когда я вталкиваю ему внутрь второй палец.
Разрядка проходит по его телу судорогой.
Я вынимаю пальцы - и понимаю, как сильно дрожат мои руки. Так, что мне приходится сделать усилие над собой, чтобы бережно переложить Билли рядом на постель.
Мне кажется, он едва дышит.
Я целую его в виски, нежно, касаюсь губами раскрасневшихся щек, подбородка, взмокших ключиц и подрагивающего живота.
Стиснутые зубы и прикушенная губа – чтобы суметь расстегнуть ремень на моих джинсах. Прикосновение руки приносит почти боль. Я сжимаю себя в кулаке, склоняясь над моей юной звездой, и прижимаюсь лбом к его хрупкому плечу.
Жалкий. Захлебнувшийся своим вероломным счастьем.
- Дэвид… а можно… я?
Я поднимаю голову, всматриваясь в лицо Билли. Уступаю его руке, коснувшейся и сжавшей мой член так крепко, как он держит микрофон на сцене.
Я обхватываю его ладонь поверх своей. Провожу несколько раз, сильно, целуя Билли в покрасневшие губы, и кончаю ему в руку.
Он отпускает не сразу.
Я обтираю его ладонь влажной салфеткой, выбрасываю ее на пол, и обнимаю Билли, прижав к себе.
Его лоб соленый от пота.
Я укрываю его одеялом, ставлю будильник на пять утра – чтобы успеть разбудить Билли и отправить к себе в спальню.
Он засыпает, доверчиво прижавшись ко мне.
А я – еще долго лежу с открытыми глазами, бережно приглаживая пальцами его растрепанные волосы, обрамляющие бледное детское лицо.

По дороге на Нюрнберг мы сворачиваем к British Petroleum. Дизель к нулю, и куда проще заправиться сейчас, на десятом километре от города, чем в пятнадцати минутах до съезда с шоссе.
Затор и очередь – пожалуй все, что может ждать там.
- Я хочу выйти, - Билл высовывается из-за экрана разложенного на столе ноутбука, сонно потирая бледной ладонью по-детски открытое без косметики лицо. – Там жратва есть.
- Холодильник в автобусе, дурак, - смеется в ответ Томми. – Или бензина захотелось?
- Там есть другая жратва, Том, - без тени иронии произносит близнец. – Я хочу ее.
У Билли плохое настроение.
Я разрешаю ему выйти из автобуса, отправив в закусочную при стоянке вместе с Саки, и остаюсь с ребятами за столом. Мое сопровождение, кажется, Биллу изначально не требовалось.
Он бы сказал, если бы хотел.
Но вот он – скрывается за дверьми кафе, которые вслед за его тонкой рукой придерживает охранник.
…Я забираю со стола свой мобильник. Звонок в Мангейм, SAP Arena – наш следующий город. Мелкие проволочки, благо, в целом без сложностей. Я выхожу на улицу, закуривая сигарету, и прислоняюсь спиной к холодному железному боку автобуса.
Девять тридцать.
Мы не выбиваемся из графика.
- Хочешь бурито?
На обратном пути из кафе Билли останавливается рядом со мной, прижимая одной рукой к груди пухлый бумажный пакет, а второй зацепив оттуда мексиканскую отраву.
- Нет, - качаю головой я. – И тебе бы не советовал.
- Да нормально, - отзывается он, забираясь в салон. – Прыщом больше. Замажут.
Иногда я все еще удивляюсь его реакции на некоторые моменты жизни.
- Я говорил о желудке, Билли.
- Его все равно никто не видит.
Иногда я все еще удивляюсь, как быстро, и как пугающе хорошо он учит о своей работе все, что нужно знать.
…Но бурито все же оказывается лишним. К полудню Билл жалуется на заболевший живот, и долго сидит на диване перед ноутбуком, насупившись. Как бывает, у меня оказывается столько работы, что ни мобильник, ни имейл не дают покоя, и все внимание, которое я могу уделить моей юной звезде – это осторожно, быстро поцеловать его в щеку, обняв за плечи, в перерыве между отправкой письма и входящим вызовом на телефон.
- Выпей таблетку, - советует ему Густав, но Билли, упрямый, с чего-то неуступчивый сегодня в ущерб себе, отрицательно мотает головой, проигнорировав пачку лекарства.
Уговорить удается Тому. Позже я слышу, как он ругает младшего за бестолковую голову, и, наверное, сдвинув занавеску на его полке, пихает Билли под нос стакан с водой и блистер с круглыми таблетками в гладком белом покрытии.
В ответ Билли огрызается.
Том говорит ему что-то – тихо, спокойно, и скоро возвращается на диван, оставив в коридоре на кухне пустой стакан.
- Выпил, - коротко отмечает близнец, включая телевизор.
- Хорошо, - я ободряюще улыбаюсь ему, слушая гудки простоя в трубке.
- И решил лечь спать.
Я не успеваю ответить – принимают мой вызов, и Том, отвернувшись от меня к экрану, щелкает пультом с канала на канал, с ногами забравшись на сидение дивана.
До вечера ребята слоняются по автобусу. К девяти сорока трем, точно по часам над телевизором, мой мобильный разряжается полностью. Я ставлю на подзарядку, на автомате все еще ожидая звонков – но их нет.
Йорки, проиграв Тому пару раз в приставку, уходит спать, и старший Каулитц, вертя в руках геймпад, разворачивается в мою сторону.
- Валяй, - я киваю, и он подкидывает мне геймпад, распутав сцепившиеся провода.
…Когда мне было шестнадцать, на компьютерах стоял MS-DOS. Norton Commander в английском интерфейсе и ошибки операционной системы, сопровождающиеся писком системного блока. Это называлось - «персональный компьютер».
Я помню восьмибитную Nintendo NES и шестнадцатибитную Sega Mega Drive.
Это было – почти два десятилетия назад. Так быстро летит время, разогнавшееся от четырнадцати килобайт в секунду до пропускной способности беспроводных сетей.
Мы играем до полуночи – с переменным успехом, и Томми успевает посетовать мне, что Half Life не идет на втором PlayStation.
- Поставим третий, - успеваю ответить ему я, пока очередная дрянь пускает слюни с потолка. – Когда заработаем на новый автобус.
- А мы обязательно…
Договорить Каулитц не успевает – дрянь соскакивает на пол. Он уходит в игру, напряженно сдвинув брови, и я улыбаюсь – Билли никогда и в руки не берет геймпад. Разве что если нужно убрать его со стола или с сиденья дивана – как шутит Том, он умудряется попасть под собственную пулю, и бесится, если не подыгрывать.
Впрочем, если подыграть заметно, он надуется.
Еще полчаса – и когда я ухожу спать, мне кажется, что по узкому коридору между полками сейчас явно что-то пробежит.
- Мы сделаем их завтра, - многообещающе заявляет Том.
- Сделаем, - отзываюсь я.
Тридцатитрехлетний мужчина и шестнадцатилетний мальчишка.
Моими заботами должны быть собственные дети, его – школьницы в сползших с бедер джинсах и обтягивающих футболках.
Но я не хочу первых, а в сумасшедшем ритме гастролей и тесноте турового автобуса нет места вторым.
…Ночью, по пути из туалета, я замечаю тонкую полосу голубоватого света, падающую на пол из-за неплотной прикрытой фанерной двери нашей «гостиной».
Билли.
Он сперва даже не реагирует, не замечает, что я открыл дверь.
Сидит на диване, перед включенным ноутбуком, в наушниках, и смотрит на экран – внимательно, сосредоточенно, и на его лицо падают отсветы и тени, наверное, фильм какой-то.
Я прикрываю за собой дверь и подхожу к столу, Билли вздрагивает, хватается рукой за наушники, словно собираясь снять их, но вместо этого захлопывает ноутбук.
- Билл, все в порядке?
Я вглядываюсь в его лицо – теперь единственным освещением служат придорожные фонари и подсвеченные рекламные щиты, - а он смотрит на меня, оставив раскрытую ладонь с растопыренными тонкими пальцами на крышке ноутбука.
- Да, все хорошо, - наконец произносит он.
- Желудок больше не болит? – я сажусь рядом, и Билли привычно прижимается теплым боком к моему. – Ты смотрел что-то?
- Не болит. Не, это просто фигня, я решил покопаться, какие фильмы есть.
Его голос звучит напряженно.
Я накрываю его ладонь своей, убирая руку с ноутбука – и он удрученно, устало как-то выдыхает, откидываясь на спинку дивана.
Стоп-кадр на экране ожидаем. Порно.
Но меня удивляет выбор – гетеросексуальная пара.
Билл сидит рядом со мной очень тихо, я закрываю плеер и выключаю ноутбук, и только тогда он осмеливается, спрашивает у меня будничным, совершенно нейтральным тоном:
- Дэйв, а как это – с девочкой?
Я поворачиваюсь к нему, и только сейчас, привыкнув к темноте, замечаю его блуждающий взгляд, приоткрытые, влажные губы и руку, скользнувшую по джинсам между бедер.
- Хочешь попробовать?
Когда-нибудь это должно было его заинтересовать. Рано или поздно.
Сейчас.
Я надеялся держать его в своих руках, так долго, как сумею, и мне думалось, что он никогда не захочет…
На что я надеялся?
- Ну… - мой Билли прикрывает глаза, прижимая руку теснее. – Может быть. Дэйв…
Он придвигается вплотную ко мне, изворачивается боком, пряча лицо у меня на груди, закинув на меня худую ногу, и я чувствую, как мне в бедро упирается его – напряженный, твердый, через плотный деним джинсов.
- Четвертый час, Билл, - произношу я. - Иди спать.
- Что?
Он моргает, замерев.
Я убираю его ногу с себя и поднимаюсь с дивана, Билли, мой Билли, как бы я хотел сейчас…
- Иди спать, - я наклоняюсь и целую его в лоб, погладив по неуложенным, мягким волосам. – Уже утро.
- Это так же, как… - Билли удерживает меня за руку, но смотрит не в глаза, а куда-то на подвес цепочки, лежащий на моей голой груди.
- Не совсем, Билл, - я мягко освобождаюсь от его руки и, помолчав, добавляю. – Попробуешь сам, если хочешь.
Он кивает, и я ухожу к себе на полку – но уснуть уже не могу. Уставившись в отделанный лакированной панелью под дерево потолок, я бесконечно покручиваю в памяти все, что было у меня с ним – с того дня, как…
Разве я могу запретить?
Разве я могу изолировать его от его собственных желаний?
Как бы я не хотел, и как бы не было это – больно, - придет время, когда закончится все.

Я собираю мальчишек за неделю до церемонии «Comet 2005» - после того, как мне на руки приходит список номинаций от организаторов, - в гостиной нашей съемной квартиры.
Том неохотно делает звук телевизора тише, когда я опускаюсь в кресло, закончив некстати подвернувшийся телефонный разговор, и предусмотрительно кладет пульт справа от себя. Слева, поджав босые ноги, сидит Билл, не понимающий всей ценности «Бивиса и Батхеда», и поэтому постоянно норовящий перещелкнуть канал.
- Мы номинированы на «Комету», - произношу я, оглядев их всех по очереди. – Прорыв Года и Суперкомета.
Билл замирает на диване, оторвавшись от задумчивого отковыривания лака с ногтя.
- Серьезно?
У Тома на лице выражение смешнее, чем у мультяшного героя. Только, наверное, вопросов над головой не хватает.
- Серьезно, - улыбаюсь я. – Можешь посмотреть списки.
Я протягиваю ему распечатку – и спустя минуту, когда все четверо, похоже, успевают несколько раз перечитать списки, Том поднимает на меня взгляд и выдыхает:
- Охренеть.
- Прорыв года, - синхронно с ним бормочет Йорки.
- Суперкомета, - добавляет Густав.
И только мой маленький солист грызет облезшие ногти, не произнеся ни слова.
Я понимаю, Билли.
Трудно поверить, но придет время, когда ты привыкнешь.
Должно придти.
…Всю неделю до церемонии он заметно волнуется. Улыбается, когда Том пихает его локтем под бок, или несильно хлопает по узкой спине, неизменно выдавая «не ссы, мелкий» - и снова впадает в прострацию.
Накануне награждения – вечером, после генеральной репетиции музыкального сета Кометы, - Билл приходит ко мне.
- Ну, что ты наделал, - негромко говорю я, взяв его прохладные ладони в свои руки. – Вкусный лак?
Он грызет так, что в уголках воспаляется, и кое-где обкусана кожа вокруг ногтя.
- Нет, невкусный, - отвечает мое несносное дитя. – Дэвид, я…
- Я знаю, - улыбаюсь я, усаживая его к себе на колени. – Не волнуйся.
- А вдруг мы не выиграем ничего?
Билл выпаливает скороговоркой, опустив голову и потянув руку ко рту – но я останавливаю его, перехватив тоненькое запястье.
- Мы шли к этому два года, Билл.
- Значит…
- Все будет хорошо.
Он неуверенно улыбается, а я обхватываю его лицо ладонями, провожу большими пальцами по нахмуренным бровям, и разглаживаю крохотные сладки на переносице.
- Иди к себе, - осторожный поцелуй в уголок рта. – Нужно выспаться.
- Иду, - он тычется губами мне в подбородок.
- И, Билл, - говорю я ему, когда он уже открывает дверь. – Лак все-таки несъедобен.
Но дитя только хихикает, ускользая в коридор.

…В день вручения в нашей квартире суматоха. У Билла не укладывается челка, и он нервничает, дергая ее вниз пальцами. В итоге он смазывает о волосы свежий лак с ногтей, шипит, торопливо смачивая ватный диск ацетоном, и перекрашивает наспех, пока гримерша занята распрямлением волос Йорки.

Час спустя они не верят в свою первую награду. Я едва ли не выгоняю их на сцену, Том, как в воду опущенный, опускает голову, то и дело поправляя бейсболку на голове за козырек, Йорки и Густав неприкаянно обретаются где-то позади близнецов.
Билли удается ровно и более или менее внятно поблагодарить за «Комету», но я вижу, как блестят его глаза.
Не нужно слез, мой хороший.

…После «Суперкометы» он все-таки не справляется с собой. Это так же, как на Star Search, только с точностью до наоборот, верно, Билли?
Он смеется, всхлипывая у меня на плече, когда я увожу его в туалет, чтобы смыть размазавшиеся тени.
- Ну, хватит, - я подвожу его к раковине и включаю воду. – Давай, умойся.
Он обнимает меня – крепко, прижимаясь всем телом, и, отпустив, принимается осторожно, кончиками пальцев отирать потеки под глазами.
Я держу его за плечи, поглаживая.
…На афтерпати моей маленькой звезде хватает двух бокалов шампанского, чтобы опьянеть. Он смеется, бессвязно отвечая на вопросы журналистки, пока Том пытается отпихнуть его и сказать что-то свое – а в итоге получается такая мешанина, что обоих трудно понять.
К двум ночи мы возвращаемся домой, и Билл жмется ко мне боком в машине.
Еще немного, маленький мой.
- Хочешь, отметим вдвоем? – негромко говорю ему я, когда он застревает в холле квартиры, ковыряясь с заевшей молнией на куртке. – Ты не устал?
Он замирает, почувствовав мои руки у себя на талии, Билли, мой Билли, как же мне сложно сдерживать себя.
- Нет, - шепчет он, поворачиваясь ко мне лицом.
…Он приходит ко мне после душа. У него почти высохшие волосы, - наверное, ждал, когда все уснут, - и челка, закрепленная облезлой, с облупившейся черной глазурью и осыпавшимися блестками заколкой.
- Голова не болит? – спрашиваю я, когда он забирается ко мне под одеяло.
Мое дитя отрицательно качает головой, и я откупориваю бутылку шампанского.
Полчаса спустя он ерзает на кровати, сдавленно всхлипывая, пока я с каким-то сумасшедшим упоением делаю ему минет – первый в его жизни. Его рука намертво вцепляется в мою, лежащую у него на бедре, а я забираю в рот полностью, чувствуя, как гладкая головка упирается в глотку, и мой Билли, задыхаясь, беспомощно царапает мне короткими ногтями ладонь.
Я бы сделал это нежно, мой маленький. Я не причинил бы тебе боли, может быть, лишь самую малость.
Я бы…
Никогда раньше, чем ты поймешь, что готов к этому.
…Он уже весь мокрый. Я глажу его по вздрагивающим бедрам, освободив руку, мягко забираю в ладонь тяжелые яички, почти не чувствуя своего возбуждения.
У него – влажные завитки светлых волос на лобке, по-детски нежных ниже, и совсем тонких, только осязаемых - на мошонке. Мне хочется ласкать его везде, пробуя языком и губами, какой он – там, где не следует трогать.
…Билл не сопротивляется, когда я просовываю ладони под него, поглаживая, - только тяжело дышит, закрыв глаза. Я выпускаю его член изо рта, целую яички, и, раскрыв большими пальцами ягодицы, провожу языком между ними.
Он поджимается, замирая, и наверняка смотрит прямо перед собой широко распахнутыми от удивления глазами.
…Мне не до этого. Вседозволенность оказывается сильнее, чем гложущий, невыносимый страх того, что Билл, испугавшись, оттолкнет меня, и я пробую еще раз. И еще. Вылизываю ему, слушая, как он тихо стонет, дрожа.
Мои губы щекочут тонкие, редкие волоски, и начинает сводить скулы, а он только беззвучно выгибается, толкнувшись мне в ладонь. Я сжимаю пальцы сильнее, приподнимаясь над ним, и крепко обхватываю губами головку.
Он кончает с тихим, почти жалобным всхлипом, обмякает, и я глотаю его сперму, внезапно вспоминая о том, как сильно распирает у меня самого.
Вытерев рукой губы, я ложусь на него сверху, прижавшись пахом к его влажному бедру. Трусь об него – жестко, зажимая свой член между нами, тяжело дыша ему на ухо.

Билли обнимает меня, тычась мне губами в шею, и я выплескиваюсь ему на живот, обессилено навалившись на худенького фронтмена самой успешной за этот год группы.

Это случается так, как должно было – так, как случается всегда.
На афтерпати презентации Room 483 в «52 in die Schatten» я вижу, как мой Билли, усевшись на барный стул в стороне от группы, лениво мешает трубочкой лед в бокале с коктейлем.
Я вижу, как он улыбается – не мне.
Я не должен смотреть. Но я не могу.
- Ну и что он там завис, - говорит Том, только что прошествовавший от дивана ко мне со стаканом. – Система требует перезагрузки!
Я отвлекаюсь, переведя взгляд на старшего близнеца – он опрокидывает стакан в себя, сморщившись. Благо, это не водка.
- Надо найти «резет», - сообщает Каулитц, кивая головой с таким серьезным видом, что становится ясно – ему уже хватит.
- Лучше подождать, - я осторожно беру его за руку выше локтя и усаживаю рядом на пуф. – Отвиснет сам. Почему ты ушел?
Том поворачивается ко мне, моргая, и бестолково улыбается.
- Не помню!
- Ожидаемо.
Он смеется, поднимаясь с пуфа, пошатывается, сделав шаг, и я уже собираюсь отвести его туда, куда он теперь собрался – но чучелу удается скоординироваться.
- Я пошел, - значительно заявляет он.
- Иди, - отвечаю я, и он весело салютует мне от своей кепки.
Завтра утром у нашей Вонючки появятся мешки под глазами и головная боль. К полудню он доберется до гостиной, и будет сидеть за столом, опустив голову на сложенные руки, пока кто-нибудь не поставит перед ним стакан воды и таблетку.
Скорее всего, это буду я.
…Билл все так же сидит за барной стойкой, когда я упираюсь в него взглядом. Он облизывает трубочку, внимательно глядя куда-то в глубину зала, опускает одну ногу с перекладины стула, проехавшись ребром подошвы казака по блестящему металлу.
Небрежно встряхивает головой и возит острым мыском по полу, едва касаясь.
Я заставляю себя отвернуться. Взять в руки телефон, бессмысленно тыкать кнопки, не видя значков на экране. Переброситься парой слов с Наташей, оказавшейся рядом.
Увидеть, как рядом с Билли стоит тот, на кого была направлена вся деятельность моей звезды.
В первый раз ты убежал от него, Билли.
И с моей стороны не нужно было тогда думать, что все закончилось. Что Билл – бросил затею? Осознал то, чего не поймет никогда.
И я не могу заставить понять.
Я – могу только наблюдать. Как он улыбается, наклоняя голову, как медленно, бесконечно медленно тянется время за их разговором.
Еще несколько минут – и безликий избранник моего Билли склоняется к его уху, шепчет, и я знаю, что будет дальше.
- Хуясе, - позже я поднимаю голову, услышав голос Томми. – Ты видел, Йост?
- Что?
У Каулитца невменяемый взгляд. Он, очевидно, пытается собраться с мыслями и облечь их в подходящую словесную форму, но потом, вздохнув и смешно надломив брови, произносит:
- Билли…это… короче… с тем парнем. Свалил… куда-то.
Я оглядываюсь на бар. На месте Билли сидит светловолосая девушка.
В моих пальцах с хрустом сминается пачка сигарет.
- Дэйв…
Я уже не слышу Тома. Далеко, на периферии моего восприятия, он говорит что-то. Забрав свой мобильник, я поднимаюсь на ноги и прохожу мимо столиков к выходу из клуба.
На улице идет дождь.
В пачке – сломанные сигареты. Не имеет никакого значения.
Я закуриваю, глядя, как из-под колес машин вылетает водяная пыль, красно-желтая в огнях дороги.
Сейчас его гладят чужие руки.
А он откидывает голову, подаваясь, прижатый к стене туалетной кабинки.
Чего я не могу дать тебе, Билли?
Это было бы просто – зайти обратно в клуб, выдрать их обоих из туалета… Показать Билли, что он мой.
Но… только вещь может принадлежать. У меня нет права на его свободу, как бы не были слепы мои глаза, отказывающиеся видеть то, что я не в силах изменить.
И я всего лишь рядом, Билли.
На твоей стороне.
Настолько, насколько захочешь ты.
Ты же знаешь.
…Звонок на мою «Нокию» кажется слишком громким. Резким, и я тушу сигарету о стальную колонну, поддерживающую крышу входа в клуб, принимая звонок.
То, что я слышу, окатывает ледяной водой.
Не ответив, я пробиваюсь сквозь толпу в клубе к черному выходу, на закрытую стоянку, рядом разбиваются о полированную плитку пола бокалы, слетевшие с подноса. Я слышу как под подошвой кед хрустит стекло, рядом распахивается дверь, и кто-то принимается выметать осколки.
- Где он?
Вместо ответа Саки открывает заднюю дверь машины.
Билли сидит у противоположного окна, забившись в угол и закрыв лицо бледными ладонями.
Я чувствую, как его трясет.
- Едем в лофт, - говорю я Саки. – Тобиас пусть заберет остальных, когда захотят.
Пелька коротко кивает, передавая указания по рации, и выруливает со стоянки.
- Я…Я… я не х-хотел так, - вдруг истерично всхлипывает Билли. – Дэвид, я не…
Он не договаривает сам – подается ко мне, так быстро, что я едва успеваю заметить потеки туши и теней вокруг его глаз, обнимает, крепко вцепившись в меня обеими руками.
А как же ты хотел, Билли? Чтобы он отвел тебя в постель, целовал, сдерживаясь, подготавливал столько, сколько нужно тебе, а не ему?
- Дэвид, он…
- Успокойся, - я смыкаю руки за спиной моей звезды, мягко прижимая к себе. – Его здесь нет, Билли.
Он только всхлипывает, затихая, и я глажу его по спине.
…В лофте я ухожу курить на кухню, пока он запирается в ванной. Я слышу, как шумит вода, а потом Билли выходит ко мне – умытый, с заправленными за уши мокрыми волосами, в домашнем спортивном костюме.
- Он назвал меня сукой, - буднично говорит он, вытаскивая сигарету из пачки.
Матово-тусклый свет козырька кухонного гарнитура скрывает синяки у него под глазами, но не прячет усталости. Он делает затяжку, присев на табурет на другом конце стола, и я вдруг отчетливо понимаю, что он уже не тот ребенок, которого я оберегал все эти годы.
- Сукой, - повторяет он. – Мне было больно.
А я все тот же, что был пять лет назад.
- Зачем ты сделал это?
Билл поднимает на меня взгляд, застыв с дымящейся сигаретой в тонких пальцах.
Я знаю, он не скажет «прости». Он просто не понимает, как много это значило бы сейчас.
- Я хотел.
Твоя первая заповедь, Билли.
И это моя вина – что выше нет ничего.
- Иногда получаешь не то, чего хочешь, Билл, - отвечаю я.
Он молчит, выдохнув дым и отведя взгляд в сторону, и я смотрю, как осыпается пепел с сигареты, когда Билли постукивает по ней кончиком пальца.
Тишина становится непереносимой.
Я поднимаюсь из-за стола, докурив.
- Дэвид… - он говорит так тихо, что мне кажется – послышалось. – Подожди, не уходи.
Его сигарета медленно тлеет, а он продолжает еще тише:
- Мне больно там.
Мой выдох оказывается слишком шумным. Судорожным, и Билли прикусывает губу, шумно отодвигая свой табурет назад.
Я останавливаю его за руку, не позволяя уйти.
- Кровь есть?
- Была, - он кивает, глядя в куда-то сторону. – Немного.
…Я мог бы сказать ему – разбирайся сам. Но я не говорю этого. Как не говорил многое, и, наверное, никогда не стану.
- Он надевал резинку?
- Да.
- Потерпи сегодня. Завтра закажешь свечи.
- Какие?
Он поднимает на меня напряженный взгляд.
Не знает.
Разумеется – не знает.
- Я закажу сам. Иди.
- Спасибо.
Он оставляет сигарету в пепельнице – и прикрывает за собой дверь кухни.
Даже если он хотел сказать мне что-то, он сказал совершенно иное. И ждать… да и был ли когда-нибудь смысл?
Отпускать всегда больно.
Всегда проще ждать.
И только итог остается неизменным.

В половине второго ночи в гостиной еще работает телевизор. Приглушенно, за неплотно прикрытой дверью – я прохожу мимо в кухню, решив заглянуть на обратном пути. Полтора часа бесцельного рассматривания проплывающих по потолку моей спальни полос света от автомобильных фар, три минуты наедине с сигаретой.
…Телевизор смотрит Билл. Один, забравшись с ногами на диван, под шерстяным пледом.
- Замерз? – негромко спрашиваю я, прислонившись плечом к косяку двери.
- А? – он переводит взгляд на меня, моргая. – Ага, но мне уже тепло, я вот плед взял, а ты не спишь?
- Ну, разумеется, если я хожу по квартире и разговариваю, - улыбаюсь я – он тараторит так быстро, что глотает слова. – Ты не против, если я посмотрю с тобой?
- Неа!
Мое юное дарование сияет улыбкой, подвинувшись на диване и освобождая мне место.
Я сажусь рядом с ним.
- Что за фильм?
- Ванильное небо, - отзывается Билл. – Тут все так замудрили. Ты смотрел?
Когда же я мог успеть, Билли? За последние полгода я забыл, как выглядит выпуск новостей, что говорить о двухчасовых фильмах.
- Нет.
- Тогда тебе будет интересно, - сообщает он мне. – В начале все равно была хрень какая-то.
- Может быть, - отвечаю я.
Мне совершенно неважно, что было в начале.
Да и что будет дальше – тоже. Я смотрю на экран так же, как смотрел на отсветы фар на потолке, чувствуя только, как Билл, закопошившийся под пледом, задевает мое бедро коленкой; как его лицо оказывается так близко к моей руке, что я почти ощущаю касание нежной, покрытой детским пушком щеки.
Он устраивает голову у меня на плече – так естественно, как будто делал это всегда.
- А Том сказал, что это дерьмо – уже десять минут от начала фильма прошло, а еще ни одного выстрела, - зачем-то говорит мне Билл. – Как будто это так важно.
- А что – важно?
Я понимаю, что боюсь пошевелиться.
- Нуу… - задумчиво тянет Билл. – Не знаю. Я не люблю боевики.
Он подвигается еще, упираясь острым плечом мне в руку.
Хочешь, чтобы я обнял тебя, Билли? Как в фильме?
- Так неудобно, подожди, - я просовываю руку ему за спину, осторожно привлекая к себе. – Вот так.
Он замирает на какой-то момент – а потом расслабляется, прижимаясь ко мне боком.
Я прикрываю глаза, глубоко вдыхая. Только не делать ничего лишнего. Ничего, что может испугать.
…На постельной сцене Билл смущается.
- А там был момент, он бы Тому понравился, если бы он дальше смотрел, - говорит он так, словно его совершенно не интересует происходящее на экране. – Машина вылетела с моста, хотя нет, он бы сказал, дерьмо, она же не загорелась.
- У всех разные вкусы, - отвечаю я.
- А тебе нравится? – Билл бросает короткий взгляд в сторону телевизора и, поняв, что еще не закончилось, крутит пульт в вытащенной из-под пледа руке.
- Я думаю, Тому бы это тоже понравилось, - я легко усмехаюсь, отводя дурацкую прямую челку с его лица.
Билл улыбается, спрятав взгляд, понимая, о чем я. Неловкая сцена в фильме заканчивается, и он вздыхает, устраиваясь у меня под боком еще удобнее.
Теперь он почти весь прижат ко мне.
Я не должен обнимать его. Я должен отстраниться, показать, что так не сидят рядом со взрослым мужчиной, но когда он так близко, меньше всего остается на то, чтобы думать – о чем бы то ни было.

…Я ловлю себя на том, что глажу Билла по боку ладонью. Неспешно, от лопатки до талии. А он только тихо дышит и жмется плотнее.
Вот так, должно быть, тоже можно переступить закон. Склонившись в полтретьего ночи над ребенком, которому еще нет и пятнадцати, заворожено смотрящим голливудскую драму. Коснувшись поцелуем его лба, с той стороны, где нет челки, скользнув губами к виску, скуле, кончику носа…
Билли закрывает глаза.
Как в кино, когда я ненароком – во всяком случае, я хотел бы, чтобы это выглядело именно так, - целую его в уголок рта, и, уже не сумев остановиться, в пухлые, сомкнутые губы.
Осмелев, я обнимаю его обеими руками, одну запустив под плед, чувствуя ладонью выпирающие ребра под тонкой тканью домашней футболки. Пробую нецелованные губы кончиком языка, мягко прихватываю своими нижнюю.
Билл едва ощутимо дрожит. Только не бойся, мой хороший. Я не позволю себе.
- Фильм закончился, - тихо говорю ему я, отстраняясь. – Пойдем спать.
Он поворачивает голову к телевизору – финальные титры и саундтрек, - и неловко, еще более нескладно, чем всегда, выпутывается из пледа и смущенно оправляет руками подол замявшейся футболки, открывшей худенькие ляжки и кромку трусов.
Я выключаю телевизор.
- Спокойной ночи, - желает мне Билл у двери в спальню, прошмыгивая в темноту проема.
Я возвращаюсь к себе, понимая, что мне не удастся уснуть и теперь.
Тем более – теперь. С воспоминанием о моем хрупком ребенке, позволившем мне больше, чем я мог подумать.

- По-моему, их напрягает, что у тебя есть дети, - беззаботно сообщает мне Том в зале ожидания гамбургского аэропорта.
- Что?
Я осознаю смысл фразы не сразу. Таможенная канитель с доверенностью на Каулитцев, растянувшаяся почти на час, в полчетвертого утра была не просто досадной, а крайне выматывающей – и теперь, похоже, мне явно не до окружающих.
- Вон там, две девчонки, говорю, - Том кивает головой в сторону сидений у застекленной стены зала. – На тебя все время пялятся.
- Думаешь, вы на меня очень похожи? – улыбаюсь я.
- Ну нет, - пожимает плечами он. – А может мы в маму!
- Не гони, - бурчит Билл. – Дэвид молодой.
- А может…
Он не договаривает, получив от близнеца подзатыльник, и сгибается от хохота на сидении. А я – замечаю в голосе Билла неуверенность.
Я знаю, мой хороший, знаю.
Но только Том сказал правду.
- У нас до вылета час с лишним, - говорю я им, чтобы отвлечь Билла. – Может, перекусим?
Близнецы отзываются с воодушевлением; и потом, у витрины Pizza Hut, долго думают над заказом.
- Я бы тоже не отказался, - Том показывает пальцем на мой стакан с виски, когда они оба возвращаются за столик.

- Нельзя, - усмехаюсь я. – Мне только пьяного мальчишки в самолете и не хватает.
В ответ Том корчит мне недовольную морду, но отходит так же быстро, как присасывается к трубочке стакана с колой.
…Билл улыбается, ковыряясь в своей пицце – судя по всему, избавляется от лишних ингредиентов.
- Что на этот раз? Отдираешь тесто от сыра? – участливо интересуется Том.
- Да, тебе отдам, - фыркает Билл, скидывая содранные оливки и мясо на тарелку брату.
- Сам ешь свои огрызки!
…Они так и переругиваются до самой посадки – беззлобно, от скуки, и только когда на световом табло в начале салона загорается «Пристегнуть ремни», Билл замолкает, щелкая застежкой, и вжимается в кресло, вытянув тонкие руки на подлокотниках.
Том не замечает – смотрит в иллюминатор, как самолет набирает взлетную скорость.
Шасси отрывается от земли, и подъемная тяга прижимает спиной к мягкой обивке кресла.
Ради первых двадцати пяти минут до тысячи двухсот километров над уровнем моря стоит летать.
- Уши закладывает, - Билл поворачивает ко мне голову, побледневший, с напряженно сведенными к переносице бровями.
Так я узнаю, что он действительно боится летать. Мне хочется взять его за руку, и держать, пока «Боинг» не наберет высоту, но в салоне мы не одни, я и просто говорю ему - это скоро пройдет.
- На крыло ложимся! – восторженно сообщает Том, отворачиваясь от иллюминатора на несколько секунд.
Но ему хватает этого, чтобы увидеть взволнованное лицо Билла, и, легонько толкнув в плечо, сжать его ладонь своей. Билл едва заметно расслабляется, а позже, спустя пару часов, они оба спят – Том, привалившийся боком к близнецу, и Билли, уронивший во сне голову мне на плечо.
Я разворачиваю журнал, предложенный пассажирским сервисом «Air Berlin» - сведения о самолетах авиаперевозчика и перспективных маршрутах. В начале салона включается LCD-панель, какая-то недавняя премьера, и шум начальных титров тревожит Билла. Он сопит у меня на плече, устраиваясь удобней – но не просыпается.

Я бужу их только к посадке. Билл сонно зевает, и закрывает глаза, когда Боинг ощутимо тянет вниз. Я касаюсь его руки своей, успокаивающе, но Билл не реагирует, неподвижно застыв на сидении.
- Дэйв, ты прикинь, там такая херня, - на подлете к аэропорту Хулуле Том перегибается через Билла, чтобы мне было слышно. – Там остров, пиздец мелкий, и на всю длину одна полоса!
- Там не может быть одной, Том. Как минимум две.
Он пожимает плечами, еще раз заглядывает в иллюминатор, и оборачивается снова:
- Но блин, они почти в воду уходят! Прикинь! Охренеть! Это если вовремя не остановиться, а если еще и мимо…
- Том, перестань, - я прерываю его, глядя на бледное лицо Билла. – Мы остановимся вовремя и тем более не попадем в океан.
- Ну, это понятно, - беспечно продолжает Том. – Но охренеть же! А если…
- Том.
- Ладно, понял.

Он сам кладет руку поверх ладони брата и отворачивается к иллюминатору, увлеченный особенностями мальдивского международного аэропорта.
…Билл заметно веселеет только на причале Хулуле, когда позади остается и самолет, и возня с получением багажа и контролем на выходе. Мы садимся в катер, курсирующий между нашим отелем на Баросе и аэропортом, и Том, пробормотав что-то про невыносимую жару и идиотские волны, уходит внутрь салона.
- Укачивает, наверное, - говорит мне Билл.
- А может быть, и такая акклиматизация.
Билл пожимает плечами, подойдя вплотную к борту катера.

- Так клево, - он улыбается, прищурив глаза от яркого солнца, и смотрит на пенный шлейф, взбиваемый лопастями гребных винтов.
Я тоже смотрю.
На его челку, встрепанную и спутанную ветром, на руки, сжимающие стальную трубу перил, идущих поверху фальшборта, на улыбку – по-детски открытую и счастливую.
- Будет еще лучше, Билли.

…После регистрации на ресепшене в «Baros Maldives» нас провожают до наших вилл, выстроившихся разреженным рядом в зарослях на побережье.
На вилле мне совершенно нечего делать – я раскидываю вещи в шкаф за пятнадцать минут, едва слышно шумит над головой потолочный вентилятор, и я ложусь на широкую кровать в одежде, закрывая глаза.
Только не спать, через два часа обеда – я же сам сказал.
…Но от шума прибоя и тишины, непривычной за время, проведенное в городах, дрема наваливается сама.
- Дэйв… Дэвид, ну что ты днем-то…
Я открываю глаза, и понимаю, что мне ничего не снилось. Билл сидит на краю моей постели, в цветастых шортах и футболке. Улыбается.
- Где Том? – спрашиваю я, повернувшись к нему и притягивая к себе за тонкое запястье.
- Ушел жрать, - сообщает Билл, охотно подаваясь ко мне. – А я решил вот тебя разбудить.
Я улыбаюсь, касаясь рукой его растрепанных волос, и целую в губы – чувствуя как он улыбается еще шире, сложившись пополам на постели, так что его худая, острая коленка почти прижата к груди.
- Ну, пойдем тоже? – я прижимаю его к себе, и Билл дышит мне в шею.
- Пойдем.
Но он не сдвигается с места – равно как и я. От кондиционированной жары не хочется никуда идти, и я глажу его ладонью по спине, чувствуя пальцами торчащие позвонки, целуя в пахнущие шампунем волосы.
Скоро он начинает копошиться, и я отпускаю, садясь на кровати, пока он досадливо чешет прыщи на спине под футболкой и болтает одетой в легкие сандалии ногой.
- Там жарко так, - вздыхает он. – Душно.
- Думаешь, надо было уехать отдыхать на Аляску? – улыбаюсь я, доставая из шкафа шорты и майку.
- Не.
Билл мотает головой, дожидаясь, пока я переоденусь, и через пятнадцать минут мы находим в ресторане Тома, увлеченно наворачивающего пищевые бонусы all inclusive, разложенные по нескольким тарелкам.
- Лопнешь, - говорит ему Билл, но Том только сыто улыбается – так, как будто его не кормили несколько недель, и теперь он наверстывает упущенное.
После обеда мы уходим на пляж, Билл опасливо косится на гребни волн, поднимающихся к берегу, и прячется от палящего солнца под тентом. Сегодня штормит, хотя на небе – только редкие обрывки облаков. Я оставляю близнецов на лежаках, и захожу в воду, разглядывая красные бусины буйков, покачивающихся на волнах вдали.
В двадцати метрах от берега еще мелко – едва до груди доходит. Я иду еще дальше, кажется, здесь все пятьдесят – преимущество и недостаток атоллов. Если зайти в воду в отлив, а возвращаться с приливом, можно ошибиться с расчетом сил, потому что расстояние увеличится едва ли не вдвое.
Сейчас как раз то самое время, но на таком мелководье это не опасно, во всяком случае, для меня.

…Под толщей воды еще видно дно, песчаное, с неясными скоплениями кораллов, но когда я разворачиваюсь к берегу, оплывая буек, видится только тонкая полоса пляжа со спичечными коробками вилл, выглядывающих из-за пальм.
- Ну нихуясе, - многозначительно говорит Том, пока я стою рядом с их лежаками на солнце, обсыхая. – А может, наперегонки, Дэйв?
- Ты до буйков-то доплывешь, дохлятина? – спрашиваю я, и Билл сдавленно хихикает в ладонь, нарочно закашливаясь.

…К восьми вечера волны утихают. Билл бестолково бродит у кромки воды, ссутулив плечи, напоминая длинноногую прибрежную птицу – только они перемещаются куда быстрей него.
Мне хочется приобнять его, худого, за плечи и поцеловать в макушку, но на пляже еще есть посторонние.
- Дэйв, ну ты идешь? - Том уже стоит по щиколотки в воде, покусывая пирсинг. - Билл, слышишь, считай давай!
- Один, да, три, - угрюмо отзывается Билл, и я успеваю заметить краем глаза, как он садится на мокрый песок.
С первых секунд Том ожидаемо обгоняет меня. Я плыву чуть за ним на одной скорости, но к середине пути он начинает уставать. Скоро я догоняю и оставляю позади, и уже развернувшись к берегу и проплывая мимо Каулитца, упрямо разгребающего воду, на выдохе говорю ему:
- Возвращайся, Том.
Но он не отзывается.
Упрямый – и ровно настолько бестолковый.
Я надеюсь, мне не придется спасать его.
- Так быстро, - улыбается мне Билл на берегу. – Классно.
Я сажусь рядом с ним на песок, пока Том, выбиваясь из сил, гребет к берегу.
- Хочешь, я научу тебя?
Билл поднимает на меня удивленный взгляд, и отрицательно мотает головой.
- Терпеть не могу воду.
Разве только в это причина, хороший мой? И в этом ли вообще?
Я ведь знаю, как ты не любишь признавать, что не умеешь чего-то…и говоришь, что тебе совершенно не нужно.
Мы так и сидим молча, и Билл прижимается своей коленкой к моей, пока Том не выбирается на берег, тяжело дыша и едва ли не повалившись рядом с нами.

- Ее зовут Анн-Катрин, - сообщает мне Билли на афтерпати Einz Krone Live. – Трина.
Он садится рядом со мной за столик – неприкаянный, с каким-то невразумительным коктейлем в руке. Грызет трубочку, задумчиво глядя на танцпол.
- По-моему, он даже не заметил, что я ушел.
Я перевожу взгляд в центр зала. В окружении двух девушек Томми что-то самозабвенно рассказывает, кривя губы в усмешке и жестикулируя. Они обе выглядят старше него на несколько лет – обманное восприятие. В этом возрасте девушки всегда кажутся взрослее на фоне своих сверстников.
- Трина? – переспрашиваю я у Билли. – Это которая?
- В черно-белой кофте, - он отворачивается, шумно втягивая остатки коктейля. – Она мне не нравится. Какая-то…
- Взрослая? – улыбаюсь я, заканчивая за Билла.
Несколько секунд он внимательно смотрит на меня, а потом кивает, потянувшись через стол за новым коктейлем.
- Но она нравится Тому, - замечаю я.
Билл пожимает плечами, перебираясь ближе ко мне. Я чувствую, как под столом его коленка прижимается к моей, а он сам со скучающим видом опирается о стол локтями.
В десяти метрах от нас Том обнимает Катрин за талию, и она смеется, прижимаясь ближе. Я смотрю, как его неуверенность сменяется мальчишеской напористостью – они танцуют, подружка Трины уже затерялась где-то в толпе, и ладонь Тома медленно ползет вниз по спине.
Назавтра в Интернете эти фото будут проклинать все фэнки старшего Каулитца.
Сегодня он просто обнимает понравившуюся девочку.

- Скучно, - вздыхает рядом Билл. – Когда мы поедем домой?
- Скоро, Билли, - я откидываюсь на спинку дивана и касаюсь ладонью его поясницы.
Он улыбается мне, обернувшись через плечо, и возвращается к своему коктейлю и созерцанию поверхности стола.
Спустя несколько минут с танцпола возвращаются Йорки и Густав, и я теряю из вида Тома – а потом Георг уходит обратно. Я отыскиваю взглядом копну светлых дрэдов; Томми прижимается так близко, что ей приходится отклониться назад, прогибая спину, и мальчишеская рука ложиться над поясом джинсов так естественно и ненавязчиво, что я усмехаюсь, отпивая из стакана виски.

- Чего ты смеешься? – обиженно бубнит Билл рядом.
- Перестань ревновать, Билл, - мне хочется щелкнуть ему по носу, так, чтобы рассмеялся, и поцеловать улыбающиеся губы. – У твоего братишки должна быть хотя бы одна настоящая девушка среди его выдуманных двадцати пяти.
- Не выдуманные, - он кусает и без того изжеванную трубочку. – У Тома была в Лойтше.
- Девушка – или просто школьная подружка? – улыбаюсь я.
Билл хмурится, не вполне понимая разницу.
- Ну… - он заминается, болтая зонтиком в коктейле в бокале. – У них не было… ничего.
А разве могло быть что-то в тринадцать лет, Билли?
Я перевожу взгляд на танцпол, но их там уже нет. Слева мелькает грузная фигура Саки; двое журналистов, опустив камеры, выискивают новую цель.
Том и девочка отыскиваются за свободным столиком в углу зала. В тени комнатной пальмы в высоком горшке видно только светлые джинсы Катрин, и спину Тома в широкой, висящей на худых плечах футболке.

…Он звонит мне, судя по тишине, из туалета. Тараторит хлеще Билла, судорожно переводя дух, и я, взглянув в сторону Катрин, в одиночестве ожидающей его, говорю в трубку:
- Хорошо. Когда соберетесь, позвони Саки. Я предупрежу его.
Билл, кажется, ловит каждое мое слово взглядом; а потом крутится на месте, глядя то на угловой столик, то на Саки, и грустнеет на глазах, скорбно подобрав плечи, когда из поля зрения исчезают все трое.
- Ого, - хмыкает Йорки, тоже заметивший внезапное исчезновение. – Оперативно.
Спустя полчаса мы едем в отель, и Билл привычно жмется к моему боку.
- Хочешь, ко мне пойдем? – тихо спрашиваю я, поворачивая к нему голову – так, что короткие колючие волосы утыкаются мне в щеку и нос.
Он кивает – задумчиво, глядя на яркие витрины бутиков, мелькающих вдоль дороги, и я осторожно, чтобы никто не заметил, просовываю руку ему за спину, обнимая за худенькую талию под полами куртки.
В моем номере он забирается в ванную, и когда я захожу в туалет, Билл сидит по плечи в воде, подобрав к груди острые коленки и внимательно изучая упаковку шампуня. От пара, поднимающегося над водой и застелившего призрачным туманом лампочки на потолке, так жарко и душно, что хочется немедленно выйти обратно.
Без косметики мое бледное дитя кажется еще младше, чем всегда. Задумавшись, он чешет короткими ногтями порозовевшие прыщики на скуле и вздыхает, сползая в ванную по шею.
- Есть хочешь? – я включаю в раковине холодную воду и мою руки, место своего отражения в зеркале обнаружив только осевшую испарину.
- Неа, - отзывается Билл. – Жарко.
Я улыбаюсь, опустившись перед ванной на корточки, и протягиваю руку, обхватив ладонью теплую мокрую коленку.
- Вылезай уже, - говорю я, а он раскачивает ногой и улыбается. – Спать пойдем.
- Я еще посижу.
- Ладно.

Я целую его в горячий лоб и выхожу из ванной в прохладу спальни, прикрыв за собой дверь – иначе Билл замерзнет.
…На моей постели тускло светится шар Einz Krone Live, похожий на мыльный пузырь, с золотой короной внутри. Я перекладываю его на тумбочку и собираю разбросанные вещи счастливого обладателя награды, совершенно не потрудившегося снять их хотя бы в одном месте.
Чуть позже он засыпает рядом со мной, с еще мокрыми волосами, уткнувшись носом мне в плечо. Я подтягиваю одеяло и гашу свет, осторожно обнимая моего Билли, а он только сопит во сне и, подтянув ноги к груди, упирается мне в бок коленкой.
…Когда я просыпаюсь, часы на тумбочке высвечивают двенадцать дня. Непозволительно поздно для меня – и слишком рано для Билла. Я оставляю его в постели, повесив на ручку интернациональное «Don’t Disturb», мельком замечая точно такой же на двери номера Тома.

Билл просыпается к четырем часам. Я успеваю позавтракать – хотя, вернее называть это обедом, - в ресторане, переговорить со студией и найти в Интернете фотографии, сделанные на вчерашней афтерпати; прежде чем Саки сообщает мне, что Том просил вызвать машину для Катрин.
Неизбежности шоубизнеса.
Я выхожу на улицу, отыскав среди черных «Мерседесов» S 300, отличимых только номерными знаками, нужную машину.
В салоне едва уловимо пахнет освежителем воздуха.
Она удивленно вскидывает брови, открыв дверь и заглянув внутрь, и, по-видимому, решает, что ошиблась автомобилем.
- Нет-нет, Катрин, сюда, - произношу я.
Да, я знаю твое имя, девочка – и все, что было, начиная со вчерашнего вечера.
- Но…
- Помолчи, - она оглядывается на дверь, захлопнутую за ней водителем, и переводит недоуменный взгляд на меня. - И ни слова о Томе. Мне бы крайне не хотелось увидеть где-нибудь публичное упоминание о том, что между вами произошло.
- Да вы… - она запинается, задохнувшись от принятых за оскорбление слов. – Вы что, думаете…
- Я просил помолчать, Катрин, - я мягко улыбаюсь, и от фальши свело бы зубы, если бы это было возможно. – Я надеюсь, мне не придется повторять еще раз?
- Нет, - бросает она, отворачиваясь к окну.
- Значит, мы договорились?
Она медлит, стуча пальцами по коленке.
- Да.
Я выхожу из машины, захлопывая за собой дверь. «Мерседес» плавно трогается с места, выезжая на дорогу, и я ухожу в отель.
…Билл еще спит, на боку, подтянув колени к груди и обняв худой рукой подушку.
Я сажусь на край постели и опускаю ладонь ему на мерно вздымающийся от дыхания бок; он шевелится, переворачиваясь на спину и открывая заспанные глаза.
- Привет.
Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его, и Билл, улыбнувшись, выдыхает мне в рот:
- Завтра Том скажет, что их двадцать шесть.

Я понимаю его. Сотни его жестов и выражений лица, тысячи слов, все оттенки молчания. Я понимаю все – и должно быть, именно поэтому так тяжело осознавать, почему теперь я значу для него… наверное меньше, чем когда-либо.

Билл вспоминает наш разговор – давнишний, я не помню точно, когда он был, может быть год, а может, полтора назад, но смысл отпечатался в памяти, - на действиях.
Очередной клуб, очередная афтерпати. Вот только Билл не смотрит в мою сторону, и пока я пью у барной стойки, уставившись через прогалины между людских фигур на диван с моей группой, он болтает с какой-то девчонкой. Не из тех, что выигрывают конкурсы на встречу со звездой – они сплошь как одна, страшненькие, серые, одетые по-подростковому глупо.
А эта. Такие чаще крутятся вокруг Тома и Йорки. И я видел – десятки раз – как Билл старается избежать прямых контактов с ними, наигранно смеется в ответ на их слова и при любом удобном случае исчезает, смешиваясь с толпой и появляясь в нескольких метрах в стороне.
И каждый раз я ждал, что наступит момент, когда он перестанет делать это. Хотя бы из интереса. Так, как он сказал мне тогда, в автобусе.
А может быть, и в силу других причин. И я слабодушно – да, именно так, - не хочу думать о них. Не хочу искать причин. Не хочу видеть то, что есть прямо перед глазами. Иногда проще закрыть их на очевидное. Потому что…
Правда глаза режет. Даже когда ее никто не говорит – когда знаешь ее сам.

И эта девочка. И пустой бокал шампанского в руке моей звезды. Глупо было думать, что Билл никогда не решит попробовать. Что никогда не засомневается в том, что так, как у него со мной – правильно.
Нет, он не из тех, кто озвучивает свое желание и оставляет его лишь на словах.

Я допиваю виски и отворачиваюсь, бессмысленно разглядывая выхватываемые прожекторами лица танцующей толпы, и от неожиданности вздрагиваю, когда в кармане вибрирует телефон.
Саки.
Я выхожу через черный ход и говорю в трубку, что он может продолжать – и слышу то, чего следовало ожидать.
- Билл просит отвезти его в отель с девочкой, - бесстрастно сообщает Саки. - Еле стоит на ногах и говорит, что ты разрешил, Дэвид.
Я считаю машины на парковке.
Я достаю сигареты, выбиваю одну и произношу:
- Да, Саки, я разрешил ему. Проследи, чтобы они без происшествий дошли до номера, и оставь там.
- С ней поговорить после или ты сам? – спрашивает он.
Я отвечаю «поговори сам». Потому что я не хочу видеть ее больше.
…В темноте парковки мне хочется оставаться до утра. Я выкуриваю сигарету, прислонившись к кирпичной стене спиной, и понимаю, что не хочу возвращаться в зал.
Такси стоят на другой стороне улицы. Я залезаю в салон и называю адрес нашего отеля, откидываюсь на спинку сидения… Кто имеет право запрещать Биллу? Запрещать ему это?
Если и есть такой человек, то это не я. Как бы сильно я не хотел обратного, это – не я.

…В отеле на ручке его номера висит красное «Don’t Disturb». Мне кажется, что, проходя мимо, я должен что-то услышать, но я не слышу ничего. Только звук собственных шагов.
Есть такое явление – естественный ход вещей. Если в мире не трогать ничего – все будет происходить так, как должно изначально. Не так как хотим мы, не так как хотят другие. И иногда человек бессилен перед этим, как бессилен перед цунами и извержениями вулканов.
Я мог бы сказать, что ничего не разрешал. Но нет смысла перегораживать реку паршивой плотиной. Делать запруду, заранее зная, что барьер рано или поздно прорвет.
Вернее оставить все, как есть. Пусть даже это невыносимо.
Я включаю в своем номере телевизор, усталость и выпитое давят на виски, и я просто скидываю кеды, ложась поверх покрывала. Некоторое время я слежу за фильмом, но изображение теряет четкость, и звуки доносятся так, словно их пропустили через микшер.

А потом меня будит звонок. Точнее, назойливая вибрация телефона под боком. Я достаю трубку, не глядя на экран, и подношу к уху.
- Дэвид?
Сон слетает моментально.
У Билли дрожащий, напряженный голос. Нервный.
- Да?
- Ты здесь?
- Да, - отвечаю я.
- Тогда пусти меня.
Он бросает трубку, и я слезаю с кровати и открываю дверь.
Билли переступает порог, пошатнувшись. У него растрепанный, неаккуратный вид, застегнутые только на молнию джинсы и болтающиеся по полу шнурки кроссовок. От него пахнет сладкими женскими духами. И тяжело – потом и алкоголем.
- Билл, что случилось?
Я закрываю за ним и придерживаю под руку, хотя он и без того держится второй за стену.
- Ничего, нормально.
Он отпихивает меня локтем, тряхнув лохматой головой, и доходит до кровати, чудом не наступив на собственные шнурки. И заваливается в обуви, прижимая руки к лицу.
- Билли…
Я сажусь на край постели, не трогая его – и моя звезда тяжело вздыхает, растирая щеки руками. Он бледный, с плывущим взглядом и пересохшими губами, и я говорю ему:
- Пить хочешь?
Билли кивает. Я наливаю ему воды, и он приникает жадно, поднявшись на локте.
И снова ложится, закрыв глаза.
- Я у тебя останусь, - медленно произносит он. – А то… не хочу никуда.
Я киваю, убирая стакан на тумбочку. Снимаю с Билла кроссовки и джинсы, скидывая на пол, и выключаю телевизор.
Он отворачивается от меня, когда я ложусь рядом, накрывая его одеялом.
- Что случилось, малыш? – тихо спрашиваю я.
- А ты не знаешь? – резко отвечает он. – Что, еще не догадался или хочешь, чтобы я тебе рассказывал?
Его голос звучит зло. Я касаюсь рукой его плеча, и он разворачивается ко мне лицом сам.
- Ты не обязан ничего мне рассказывать, - говорю ему я. – Если ты не хочешь, ты можешь не говорить.
- Только что ты хотел знать.
- Тебя не должно это беспокоить.
Он смотрит на меня темным, нечитаемым взглядом, и я понимаю, что сейчас он сделает что-то назло. Назло мне, но на деле это будет бить и по нему тоже. Только об этом последствии он сейчас явно не думает. Может быть, потому что он все еще пьян.
- Я привел ее в номер, - Билли улыбается, дергано, углом рта. – Ты же видел ее? Мы целовались.
Я киваю. Зачем ты говоришь это мне, Билли?
- А потом я ее завалил на кровать. Ты же видел, Дэвид, какая она? Ну, клевая, да? – в его голосе снова прорывается дрожь. – Тому она понравилась. Мы целовались, а она полезла мне в штаны.
- Билл… - я останавливаю его, вздохнув. – Я не хочу знать, что у вас было.
- Было? – его губы кривятся в усмешке, болезненной и вымученной. – Что было? Ничего не было, ничего, вообще ничего.
Он втягивает воздух, шумно, и продолжает едва слышно, потеряв интерес ко мне и окружающему, так, словно его личные мысли просто стали слышными не только ему.
- Я ее раздел и гладить пробовал, как там надо… везде. Пальцы еще… - на лице моего Билли отражается неподдельное мучение, и он зачем-то продолжает, - сунул. Ну, так… я же помню, ногти…
- Ты не смог? – осторожно спрашиваю я.
Он мотает головой. Закусывает нижнюю губу, хмуря брови, так что между ними прочерчиваются складки, и тихо добавляет:
- Я ее там оставил и сбежал. А это что… - он поднимает на меня глаза, темные, с сеткой лопнувших сосудов на правом. – Я думал, я ее трахну.
- Ты много выпил, Билл, - произношу я. – Так бывает, если…
- У меня так не бывает, - перебивает он. – Ты знаешь. И я вообще не о том! У меня все было в порядке, если хочешь знать.
- Билли…
- Что?! – он вскакивает, садясь на кровати, и зло продолжает. – Меня все взбесило, и я ушел. Не знаю, почему.
Как знакомо, Билли. Твои смены настроения, порой принимающие катастрофические обороты.
- Обними меня, - внезапно спокойно, тихо просит он, вытягиваясь рядом со мной на постели.
Я медлю, глядя в его карие глаза, усталые и пьяные.
- Ну, чего ты ждешь? – спрашивает мой Билли, прижимаясь ко мне и обнимая одной рукой. – Я очень устал.
В моих руках он оказывается таким, как всегда – тонким, расслабленным, и любимым до той степени, когда хочется прижать к себе так, чтобы он никогда не смог уйти.
- Все будет хорошо, малыш, - тихо говорю я, гладя ладонью волосы на его затылке. – Постарайся уснуть.
Билли не отвечает мне. Засыпает через несколько минут, ровно задышав, а я – вряд ли засну до утра.
Чувство вины, горькое, от которого я должно быть, никогда не избавлюсь, почти осязаемо.
Я виноват, Билли. И в том, что ты пришел ко мне сейчас, я виноват тоже.
Только бессмысленно отрицать, что я хотел этого.

- Дэвид, добрый день.
Голос Хоффмана в трубке хочется отключить.
- Здравствуй, Питер.
У меня неприятно дрожат руки, и свинцовая тяжесть в голове. Благо, она хотя бы не болит – то количество обезболивающего, которым меня накачали, явно подействовало не только на желудок.
- Вчера вечером я звонил, чтобы узнать, как прошел головной концерт, - Питер делает паузу, и продолжает спокойным, вкрадчивым тоном. – Но дозвонился только Алексу. Он представил мне отчет о проделанном, однако выяснить у него причины твоего отсутствия мне не удалось. Более того, Дэвид, никто не смог сказать мне хотя бы то, где ты находишься и когда намерен… вернуться к своей работе. Не сможешь прояснить мне ситуацию?
Я поворачиваюсь набок на хрустких, пахнущих стиральным порошком простынях больничной кровати, и утыкаюсь взглядом в пластиковую темно-синюю штору разделительной ширмы.
- Питер, я думаю, что отделение скорой помощи – не лучшее место для дачи показаний, - отшучиваюсь я.
- Вот как, - изрекает Хоффман. - В таком случае, я не буду утруждать тебя долгими расспросами.
Я уже собираюсь попрощаться и отключить связь – когда Питер, прервав молчание, бесстрастно интересуется:
- У тебя возникли какие-то разногласия с мальчиками, Дэвид?
Проницательно. На миг мне даже представляется внимательный, водянисто-серый взгляд нашего почтенного генерального продюсера – за стеклами очков в узкой стальной оправе.
- Если и так, Питер, - в тон ему отвечаю я. – В моей компетенции решить их самостоятельно.
- Разумеется, - примиряюще заключает Хоффман. – Я надеюсь, ты разберешься с ними прежде, чем придется вмешаться мне.
Пожалуй, от любого другого человека это звучало бы угрозой. Но в исполнении Питера это осторожное предостережение.
Щитки ороговевшей кожи на конце хвоста гремучей змеи.
Увильнешь стороной – не ужалит.
- Я постараюсь, - произношу я в трубку. – Всего хорошего, Питер.
- Не задерживайся надолго…в больнице, - отзывается Хоффман перед тем, как прервать связь.
Я облизываю пересохшие губы. Рядом обнаруживается стакан воды, и я цепляю его рукой. Кромка стукается о зубы.
На мобильнике список пропущенных вызовов. Час пятнадцать ночи, Билли. Два переадресованных Алексу, по работе. Еще три – от «Taxstrom», с интервалами в десять минут. Что ж, машина до Гамбурга мне явно не понадобилась.
И, вот оно – одиннадцать утра, Каулитц.
Сейчас уже пять. В восемь начало концерта в Цюрихе.
А я собирался уехать. Я бросил их в начале тура.
Бросил его.
Я сжимаю Нокию в руке, бессмысленно вперившись взглядом в подсвеченный экран. Перезванивать ему здесь – все равно что прилюдно признаться в своей причастности к Tokio Hotel. Rette Mich на звонке, «Дэвид Йост» в амбулаторной карте, «Билли» в обращении к собеседнику, и светловолосая практикантка не оставит меня в покое – и не дай бог, в отделении окажется еще пара заинтересованных.
Одевшись, я спускаюсь в холл отделения и выхожу на улицу, оглядываясь в поисках указателя. Заказываю такси на Роберт Вайкслер штрассе, 50, – и мобильник сам коротко звенит в руке, когда я убираю его в карман.
«Доберешься до трубы, позвони нам после концерта. Билл нервничает»
Слишком сухо и обстоятельно для Тома.
Я сажусь на лавку в сквере, разбитом перед больницей. Все должно быть действительно серьезно – если старший Каулитц воздержался от шуток.

…Промотавшись по своему номеру в гостинице четыре с лишним часа, я набираю номер Билла – но в ответ раздается электронное «…временно недоступен, или вне зоны действия сети». Я повторяю вызов несколько раз, прежде чем позвонить по внутренней городской сети отеля и попросить заказать мне машину до Франкфурта на завтрашнее утро.
- Здорово, - устало отзывается Том, когда я решаю позвонить ему.
- Почему у Билла отключен мобильник? – спрашиваю я.
- Он лег спать и вырубил, - судя по звуку и паузе, Том мучительно зевает. – Значит, ты ему звонил?
- Да. Как прошел концерт?
- Отлично, - коротко отвечает Каулитц и, помолчав, добавляет. – Зал был полный.
- А-а, хорошо.
Я закуриваю, отыскав в сумке свежую пачку и запоздало вспомнив, что в свете недавнего приступа гастрита этого наверняка лучше не делать.
Тишина в трубке становится напряженной.
- Я сейчас дам ему мобильник, - наконец изрекает Том. – Он вряд ли спит.
Несколько секунд я слушаю шорохи, приглушенный голос Тома, а потом все затихает, и остается только негромкое, знакомое сопение в трубку.
- Ты в Кемптене?
У него такой же, как и у Тома, усталый голос. Тихий, с едва уловимыми нотками обиды.
- Да.
- А мне Хоффман звонил. Спрашивал, что случилось.
- И что ты ответил?
- А что я должен был ответить? – неожиданно зло спрашивает Билли. – Я сказал, что мы повздорили, и ты ушел, а он сказал, что все остальное знает и что можно это не рассказывать. Знаешь, что про тебя в Интернете пишут? А интервью наше сегодня смотрел? Там про тебя спрашивали.
- Нет, - отвечаю я.
Значит, дошло и до СМИ. Впрочем, чего еще можно было ожидать? – в шоубизе у стен есть не только уши, но еще глаза и язык.
- Понятно.
Снова молчание. Я стряхиваю пепел с сигареты и делаю глубокую затяжку; Билли вздыхает в трубку.
- Так вот. Про тебя пишут, что ты в больнице. И как там, Дэвид? Ты еще в операционной или уже нет?
- Перестань, Билл, - осаживаю его я, вспоминая практикантку в скорой. – В операционной я не был.
- А в больнице что, был? – с подозрением спрашивает он.
- Был.
- И поэтому не отвечал? – Билли начинает тараторить, выдавая беспокойство. – Что случилось? Как ты там оказался? Ты и сейчас там?
- Нет, Билли. Просто приступ гастрита. Со мной уже все в порядке.
- Хорошо.
Еще несколько секунд тишины. Он дышит в трубку, а я докуриваю, глядя на проезжающие под окнами отеля машины.
- Когда ты вернешься?
- Завтра, - я тушу бычок в пепельнице. – И, Билл… начет вчерашнего…
- Проехали, - останавливает меня он. – Я не хочу об этом говорить и вспоминать.
И я не продолжаю, приняв решение моей повзрослевшей звезды. И хотя он, наверное, навсегда останется для меня ребенком, я понимаю – на самом деле это больше не так.
- Дэвид, не молчи, - тихо просит мой Билли. – И возвращайся быстрее. Я скучаю.
Он отключает связь, не дожидаясь моего ответа.
Я прикуриваю вторую сигарету и включаю телевизор – на грани слышимости, потому что тишина давит непереносимым грузом. В новостных блоках Euronews «No Comments» мелькают кадры полуразрушенных палестинских домов и празднования дня рождения британской королевы.
Сейчас он хочет, чтобы я был рядом.
Вот только… он взрослеет – оставляя все больше детских привычек и понятий позади.

…Пятнадцать минут спустя на мой мобильник приходит очередная смс’ка от Томми. Я невольно улыбаюсь, читая его «Че, желудок, старик? А печень? Вот что значит годами бухать, Про! Приедешь – отметим!», и набираю ответ.
Перебрасывание смс’ками отвлекает – пока Томми, очевидно, не отрубается с телефоном в руке.
От выкуренной полпачки меня подташнивает, и я спешно глотаю пару выписанных таблеток, запивая прохладной минералкой.
На Euronews в прогнозе погоды проплывает карта Европы. Плюс четырнадцать во Франкфурте.
Значит, мой Билли снова будет мерзнуть, кутаясь в мягкую олимпийку с воротом.

Так и оказывается на следующий день, когда я, сверившись с графиком, подъезжаю к офису Viva, где ребята дают интервью.
Он выходит первым, глядя под ноги. Замечает меня не сразу – только после того, как Густав, нагнав Каулитцев, показывает им в мою сторону.
Побежал бы, будь это тот мальчишка с косой челкой и густо обведенными черным карандашом глазами.
Но сейчас – нет. Он подходит ко мне, чуть прибавив шаг, останавливается рядом, так чтобы не слишком близко, и молча улыбается.
Как улыбался всегда.
- Идем?
Он кивает, растягивая губы в какой-то озорной, совсем мальчишеской улыбке.

- Алекс чуть не вскрылся, - говорит он вечером, уже после франкфуртского концерта. – Я думал, он даже пошлет кого-то по телефону.
Я тихо усмехаюсь, водя рукой по его голой спине. Билли прижимается ближе, закидывая ногу мне на бедро, и устраивает голову на плече.
- Так смешно, на форумах твои фанатки переполошились, - он касается рукой моей груди, а потом просто кладет на нее ладонь, растопырив тонкие пальцы.
- Да? – спрашиваю я, обнимая его обеими руками.
- Ну так, - фыркает Билли. – И такие есть.
Я улыбаюсь, целуя его в лоб, и он закрывает глаза.

Прилив в океане всегда выше, чем на море. И чувствуется гораздо раньше, еще до того, как волны начинают отхватывать все больше песка на берегу.
Мы сидим на террасе, и в сумерках влажно и тяжело пахнет магнолиями. Том ушел на дискотеку один, он даже если захочет, то ему с белым браслетом для несовершеннолетних не нальют, и я могу не беспокоиться.
С двух сторон терраса закрыта плетеными пальмовыми перегородками, и отсюда не видно ни берега, ни соседних террас. Только черное полотно океана, сливающееся с небом.
Я слышу, как плещется вода о вбитые в дно сваи.
Билл сидит у меня между ног, откинувшись спиной на мою грудь. Лениво ковыряется трубочкой в коктейле и смотрит куда-то в черноту горизонта, непривычно молчаливый.
Океан успокаивает. Не зря все живое вышло из него – чем ближе мы к нему, тем умиротвореннее становимся.

Только быть умиротворенным рядом с Биллом невозможно.
У меня уже давно стоит, я знаю – он наверняка чувствует, как ему упирается в поясницу. Но молчит, улыбаясь, когда я касаюсь губами его влажного виска, и зябко поводит плечами от прохладного бриза.
- Холодно? – спрашиваю я, закрывая его с боков полами своей расстегнутой рубашки.
- Да странно как-то, - он пожимает плечами. – Если не двигаться – холодно. А как пошевелишься – жарко.
- Это от ветра, - говорю ему я.
- Ага.
Он снова замолкает, закрыв глаза, и я осторожно глажу его ладонями по груди и впалому животу. Билл вздыхает, устраиваясь удобней, и сам раздвигает ноги шире, быстро облизнув губы, когда я начинаю мять ему в шортах.
…Потом он разворачивается ко мне лицом, благодарно целует в губы, запуская руку мне в брюки. По-мальчишески озорно улыбается, сжимая, получив мой ожидаемый вздох и еще один поцелуй.
Я не знаю, сколько еще времени я продержусь.
Он рядом весь день, в любое время, круглые стуки. Но я обещал.
- Я сам утром не встану, - говорит он мне, когда мы уходим с террасы. – С тобой можно?
Я киваю.
Разве ты не понимаешь, хороший мой? Это ведь пытка. Не трогать, не трогать, не трогать – когда ты
лежишь рядом со мной, прижимаясь, и утром у меня опять будет стоять, упираясь в твое бедро.

Так проходит еще пара дней. Том упрямо плавает до буйков и заявляет мне, что хочет научиться кататься на водном мотоцикле. Я не возражаю, потому что его способна остановить разве что сломанная нога, и скоро он умудряется затащить на мотоцикл даже брата, хоть и отказавшегося заводить мотор.
Из-за занятий с инструктором старший Каулитц все-таки обгорает, но не жалуется ни разу, очевидно зная, что виной только его упрямство, а никак не окружающий мир.
Под конец дня он устает так, что едва ли не засыпает над едой в ресторане, и, по словам Билла, отрубается в одежде на кровати.
Поэтому Билл ночует у меня. Каждый вечер. Я привыкаю держать его рядом, в своих руках, раньше так никогда не получалось – жизнь на виду, разные номера в отелях, где слишком много любопытных глаз, студия в Гамбурге, где просто… ведь ему только шестнадцать.
- Дэвид, - в один из таких вечеров говорит он. – Я думал много…
Его спина теплая под моей ладонью, и я слушаю его, легко поглаживая.
- Ну, вот… давай еще раз попробуем?
Мне кажется, я ослышался. Секунды я смотрю на Билла, внимательно следящего за моей реакцией, неужели он сказал… захотел сам.
- Ты уверен, Билл?
У меня надламывается голос. Билл не замечает, только прижимается чуть ближе, и тихо добавляет:
- Я хочу. Очень.
И я не знаю, что ответить. Я ждал так долго, что теперь это кажется нереальным, эмуляцией какой-то.
Чтобы проверить, я без слов просовываю ему ладонь под голову, приподнимая, и целую в губы, опуская свободную руку под простыню, на выгнутую поясницу.
Билли трется о мое бедро, у него мягкий еще, и у меня руки дрожат, когда я наглаживаю его бедра.
Ты же не боишься, мой хороший? Ты же видишь, я обещал…
Он наблюдает за мной, пока я достаю из сумки презервативы и кладу на тумбочку рядом с кроватью вместе со смазкой. Улыбается, потянувшись за поцелуем и раздвигая ноги, чтобы я мог ласкать его снизу.
Скоро у него горят щеки, и волосы липнут ко лбу, а он только выгибается на постели и закусывает губы. Мой хороший, сейчас, я знаю, как тебе нужно.
Мгновение – чтобы разорвать упаковку и раскатать резинку по члену, ноющему тяжело и болезненно, поцеловать в распухшие губы, и сунуть под узкие мальчишеские бедра подушку.
Билл открывает глаза.
- Не бойся, - зачем-то шепчу ему я, устраиваясь между его бедер. – Я буду осторожно.
Не так, как в прошлый раз.
Мой Билли напрягается, затаивая дыхание, когда я прижимаю головку ему между ягодиц, и подаюсь вперед. Надавливаю чуть сильней, и его лицо кривится, Билли, это пройдет, это должно пройти, только потерпи…
Я так и говорю ему. Ласкаю свободной рукой, ну, хороший мой…
Он стискивает пальцами мое запястье, едва я всовываю ему внутрь, и зажимается сильно, сдавливая меня.
- Билли…
- Не надо, - он мотает головой, и ногти врезаются мне в кожу, у него – до побелевших костяшек. – Не надо, Дэйв.
Я стискиваю зубы, чтобы не толкнуться глубже. Наклоняюсь к нему, приглаживая рукой волосы, и смотрю ему в глаза.
- Не напрягайся, - у меня сухо во рту, и голос хрипит и срывается. – Билли, мне тоже больно так.
Но он уже не слушает. Снова.
Тычется пальцами мне в бедро, пытаясь отпихнуть, и смотрит с ненавистью почти, кусая губы.
- Вытащи, отпусти, мне больно, Дэвид!
Но я же не могу, блять. Я не могу больше терпеть.
А он не соображает, не понимает, не верит, что это пройдет, как же я снова повелся…
Он отталкивает меня руками, обеими с силой, выворачивается, соскакивая, и когда я подаюсь к нему, чтобы прижать к себе, с громким всхлипом заезжает мне коленом по боку и забивается к спинке кровати, поджимая ноги.
В какой-то момент мне хочется сдернуть его к себе и зажать рот рукой. Коленом раздвинуть ноги.
И я останавливаю себя на замахе, в рывке к нему, в бессильной ярости ударяя кулаком по кровати рядом.

Мать его, ну сколько же можно.
Я не слышу того, что он говорит мне. Если я останусь рядом еще хотя бы на минуту, я не смогу больше сдерживать себя.
Это слишком; и я ухожу в ванную, не оборачиваясь, захлопывая за собой дверь и прижимаясь спиной к кафельной стене.

…Когда я выхожу в спальню, Билла уже нет. Только смятая постель и белая органза на карнизах, раздуваемая ветром. Он даже не закрыл за собой дверь…
Я опускаюсь на кровать, сжимая руками голову.
Я ведь не обманывал тебя, Билли, черт побери, я никогда не врал тебе.
Что же теперь?

Она шумит в спальне, негромко хлопая ящиками в комоде. В перерывах между экранной стрельбой я слышу, как мягко прокатываются ролики раздвижных дверей шкафа, как стучат по деревянному полу каблуки, как она, смеясь, разговаривает по телефону.
С матерью? Или с Молли? Мне абсолютно безразлично.
- Дэвид, ты не уснул там?
Она появляется в дверях спальни, освещенная со спины, в легком просвечивающем платье, с распущенными по плечам волосами.
- Нет, - отзываюсь я. – Ты куда-то собралась?
- Да, - она улыбается, прислонившись к дверному проему так, словно вместо меня перед ней парочка фотографов. – И ты тоже. Звонила Молли, они с Патриком хотят увидеть тебя сегодня – ну, раз уж ты решил никак не отмечать…
Свое тридцати пятилетие, Бэлль?
- Судя по тому, что ты уже одета – мы едем сейчас? – интересуюсь я.
- Нет, - она очаровательно качает головой и подходит к дивану, присев передо мной на корточки, так, что полы ее платья метут по полу. – У нас есть еще час в запасе.
- Неплохо распланировано.
Я поднимаюсь на ноги, не обращая внимания на ее удивленный взгляд.
- Дэвид… ты… не хочешь?
Я оборачиваюсь, сталкиваясь с ней лицом к лицу. На каблуках она выше меня – ироничное совпадение. Равно такое же, как и одна разнящаяся гласная в коротком имени.
- С чего ты взяла?
Она молчит, глядя на меня. Секунды я изучаю взглядом золотые тени на ее веках, а потом стереосистема позади нее воспроизводит звуковой удар взрыва, и я усмехаюсь, отвернувшись от Изабэль.
- Я не против, Бэлль.
Я не против, потому что мне все равно.
- Ну, может быть, ты тогда переоденешься? – она приподнимает аккуратную бровь, окинув меня красноречивым взглядом. – Или ты так поедешь?
- А ты предлагаешь надеть одно из твоих платьев?
Мы в ее квартире. Я не уехал вчера ночью, потому что в моем лофте меня все равно никто не ждет, и пилить через полгорода ради того, чтобы лечь спать – совершенно бессмысленно. Я остался, а она, очевидно, расценила это как больше личное достижение.
- Если захочешь, можешь попробовать, - Бэлль смеется, усевшись на диван. – Но в шкафу есть костюм, думаю, мы не ошиблись с размером и фасоном.
Я пожимаю плечами, и сдвигаю дверцу шкафа, бросив ей через плечо:
- Тебе видней, детка.
Она улыбается. Напоминание о победах всегда приятно, правда, Бэлль? – даже если это самый продажный конкурс за всю свою историю.
- И куда мы едем?
- В «Лисью Долину», знаешь? – Бэлль выключает телевизор, взяв с подлокотника дивана пульт. – У нас там был отборочный тур. Там отличный летний ресторан.
- Нет, Бэлль, - я опечаливаю мою мисс незнанием таких элементарных вещей, как место сбора красавиц-2006. – Надеюсь, ты знаешь, как туда доехать?
- Конечно. Я сама поведу машину – если хочешь.
Мне хочется сказать ей – не спутай газ с тормозом. Сказать что угодно. Обидеть? – только потому, что вместо нее должен быть…
А впрочем, он не должен – никому и ничего. Тем более мне.
…Она болтает всю дорогу, не утруждая себя внимательностью к автомобильному потоку. И я вспоминаю – на ассоциативном ряде, - тот вечер, почти пять лет назад. «Ванильное Небо» и хрупкого, доверчивого ребенка, прижавшегося ко мне.
Совершать ошибки – человеческий удел.
Воскресным вечером шоссе на Верден забито до отказа – так, что полицейский патруль объезжает левый ряд по вогнутому скату отбойника.
Двести километров до Магдебурга, если свернуть сейчас.
- Ну, почти приехали, - сообщает Бэлль.
- Не расслабляйся, пока не поставишь на ручник, - усмехаюсь я.
Но она только смеется, отключая правый поворотник.
На стоянке перед «Fox Valley Country Club» почти нет свободных мест. Бэлль ставит машину прямо напротив входа, по центру паркинга, и достает из сумочки мобильник.
- По моему, Патрик звонил.
Она щелкает кнопками, а я выбираюсь на прохладный, свежий воздух, оглядывая территорию.
Открытая веранда клуба сиротливо пустует – ни одного посетителя за круглыми столами из темного дерева.
- Бэлль, а ты уверена…
Она улыбается, протянув мне руку через блестящий ярко-красный капот своей «Мазды». Подарок бывшего любовника – почему бы и нет, до мисс Германия достаточно состоятельных охотников.
- Абсолютно, Дэвид.
Я сжимаю в ладони ее тонкие пальцы, вспоминая, как это было бы – не с ней, и захожу темный холл «Долины», подсвеченный полосами неоновых шнуров, протянутых вдоль стен до двойных дверей.
Я толкаю правую от себя – и оказываюсь ослепленным белым пятном света, вспыхнувшим за доли секунды.
- О-о! А вот и наш герр Продюсер! – доносится до меня, и я поднимаю раскрытую ладонь над глазами, щурясь от восьмисотваттного прожектора следящего света, направленного на двери. - Как доехал?

Патрик и Ян смеются, щурясь в ответ, и я развожу руками, показывая ему, что без микрофона меня вряд ли услышит хоть кто-то.
Кто-то – из заполненного зала.
- Мы подумали, – у них один микрофон на двоих, и Ян тянет его к себе вместе с рукой Патрика. - Что было бы неплохо увидеть тут тебя, Йост!
- Да, Дэйв, иди к нам сюда и скажи, как ты рад всех видеть! – Нуо смеется, и, подобрав с пола второй микрофон, бодро добавляет. - Только договоримся - искренней!
В пятне света, неотступно следующим за мной, я прохожу между столиками, и поднимаюсь на сцену. Десятки знакомых лиц. Я беру у Патрика микрофон, любезно подставленный им мне прямо под нос, и приветствую их, отмечая для себя сидящих за столиком рядом с Бэлль Нову и Молли, Рота и Бенцнера слева, Верону, изящно помахавшую рукой, облаченной в белую перчатку… Кофи, Фло, даже Плаза – бывший продюсер, которого я не видел последние несколько лет.
Им удалось собрать всех – почти всех.
Почти.
- Басти, Али!
Я оглядываюсь на диджейский пульт. Басти и Али Шварц – с их графиком…
Патрик хлопает меня по плечу, скинув микрофон на пол под скрежет микса.
- Все – для тебя, старик. По-моему, они прилетели из Штатов только ради этого.
- Набиваешь себе цену? – усмехаюсь я, и Нуо смеется – искренне, до крохотных морщинок в уголках глаз.
- Это твоя цена.

…После десятого поздравления смешиваются в единую массу. Я слушаю – не слыша, как со сцены, с бокалом в одной руке и микрофоном в другой, говорит что-то Флориан.
Я улыбаюсь, кивая, и, наверное, попадаю в нужные места – а может быть, сейчас это совершенно неважно.
- Все так замечательно, Дэйв! – Бэлль поднимает бокал, а Фло уже успешно опрокидывает в себя свой бокал.
Я киваю, следуя примеру Флориана. За свое здоровье – когда в тридцать пять есть все, о чем и не могло мечтаться в восемнадцать, и только нет моей юной, самой яркой звезды.
Но разве я когда-то надеялся, что он будет со мной… дольше?
- Ну, кто еще... – Патрик запинается, не договаривая фразу, и я запоздало, позже чем те, что ближе ко входу в зал, оборачиваюсь назад.

…Нескладно. Умудрившись хлопнуть дверьми так громко, что отдается эхом. Он останавливается в проходе между столами, рядом с братом, и Бэлль восторженно вскакивает со стула.
- Я уже и не надеялась, что они приедут!
На секунды повисает неуютная тишина. А потом Патрик, сориентировавшись, дает знак ди-джеям, и уверенно произносит в микрофон:
- Билл, Том, не застревайте там!
Бэлль подходит к ним первая. Я вижу, как Билли улыбается ей, поцеловав в щеку, и отходит в сторону, уступая мою восторженную мисс Тому.
И я понимаю, что он обо всем знает. Потому что улыбка на его лица – фальшь, которой учил его я сам.
- Привет, Дэвид.
Ладонь в моей руке – прохладная. Он высвобождает ее так быстро, как сделал бы, будь на моем месте Готтшалк или кто угодно еще. Предел вежливости.
- В пробку попали? – участливо осведомляется Бэлль. – Или ошиблись по пути?
- Нет, Бэлль. Я просто… долго собирался.
Он опирается о стол локтями, небрежно подтянув к себе нетронутый бокал с шампанским. Бэлль смеется, оценив шутку, и я встречаюсь взглядом с моей звездой, безразлично разглядывающей меня.
- Хотя с дорогой у нас тоже была заморочка! На половине пути…
Том сгребает к себе вино, увлечено рассказывая о невероятной аварии у моста перед съездом на Бранденбург.
- Вылетел на встречную!
- Надеюсь, он никого не задел, - замечает Нова.
- Да если бы, задел, еще как…
Я перевожу взгляд на Тома. Как хорошо, чучело, что у тебя есть рассказ на любую тему и в любой ситуации. Как хорошо, что у меня есть причина не смотреть на Билла, на Билли, который был – моим.

- Минуточку внимания!
Томми замолкает, обернувшись с мальчишеской улыбкой к сцене, и Патрик, покрутив в руке пустой бокал, впихивает его в руки Яну, стоящему рядом с бутылкой. В зале смеются, и я понимаю, что тоже улыбаюсь – потому что выпито в самый раз.
- Так вот, - продолжает вещать Нуо. – Мы тут с Яном решили, что пора и нам сказать Дэвиду пару ласковых!
- Акцент на сцену, пожалуйста, - Докер машет рукой, по-видимому, техникам, и занавес позади разъезжается в стороны.
Взрыв хохота и бурных оваций заглушает музыку. Прожекторы на фермах и горизонтальной рампе в глубине сцены освещают кровать, застеленную красным покрывалом, с массивной спинкой в белой раме и наваленными в беспорядке подушками.
- Квартира новая у тебя есть, - дождавшись тишины, произносит Патрик. – Но, выходит, раз все еще живешь в съемной, на кровать еще не заработал.
Я смеюсь вместе с ним – и вместе со всем залом.
- В каталоге она, конечно, названа «кроватью»…. но ты же понимаешь, каким словом можно назвать ЭТО?
Том роняет со стола пустую бутылку, пихнув меня локтем под ребра.
- Траходром!
- Совершенно верно, Том, - сгибаясь от хохота, подтверждает Патрик.
У меня сводит под ребрами, прихватив дыхание. Когда я смеялся так в последний раз?
- Надо ж попробовать! – выдает Докер. – Дэйв, вали сюда!
Я залезаю на сцену напрямик, подтянувшись на руках. Кровать мягко продавливается, и Ян подсовывает микрофон, заботливо интересуясь:
- Ну, как, пружинит?
Я плохо понимаю, что именно выдавливаю из себя в приступах смеха. Ян говорит еще что-то, но ни его, ни меня уже не слышно в шуме гостей, когда вдруг, неожиданно отчетливо и громко, кто-то пьяно кричит из центра зала:
- С невестой! Надо пробовать! Где королева?!
- Да, и это верно! Королевская кровать для титулованных особ! - измывается Патрик. – Изабэль!
Она уже поднимается по ступенькам. Садится рядом, и я осознаю – ясно, отчетливо, - что Билли все еще здесь. И что он смотрит на сцену, держа бокал с шампанским, когда под дружные возгласы «королевский поцелуй!» я обхватываю Бэлль за талию, целуя в губы.
Восторженное гудение становится просто шумом. Бэлль обнимает меня за шею, отвечая и прижимаясь ближе.
- Ян, не поддавайся флюидам любви! – смеется Патрик. – Зависть – ужасное чувство, карается в Аду!
- Или в тюрьме, - сдавленно отзывается Докер.
…Когда я спускаюсь вниз, Билла нет за столиком. Том машет руками почище мельницы, рассказывая что-то собравшимся вокруг него, а Патрик снова просит внимания – для пары ласковых от желающих.
Желающим оказывается Билл. Он уже стоит на сцене, взяв свободный микрофон, и Патрик, напутственно похлопав его по плечу, присоединяется к нам.
Я чувствую, как рассеявшееся внимание гостей концентрируется на Билли, присевшем на край кровати.

- Дэвид. Ты был с нами с самого начала, - произносит он, глядя прямо на меня, без улыбки, и, наверное, может показаться, что он сосредоточен на заученном тексте. - И поддерживал нас с такой самоотдачей, что стал для меня не только продюсером, но и самым близким другом. Человеком, который воплотил в жизнь мою детскую мечту.
Тишина становится почти нереальной. Только тихо, едва слышно звучит музыка.
- И вот теперь, - спокойно продолжает он. - Когда мы уже многое можем решать самостоятельно, у тебя, наконец-то, появилось время на себя. Я уверен, что тот, кто способен исполнять мечты, должен быть счастлив. А счастье…
Он улыбается, хмыкнув в микрофон. Переводит взгляд с меня на Бэлль, и возвращается обратно.
- …это любовь. Ведь вас же связывает больше, чем эта кровать?
Его ладонь соскальзывает по атласному покрывалу вниз. Бокал в руке Бэлль подрагивает, а он, безмятежно улыбнувшись, поднимается с постели, и негромко добавляет:
- С днем рождения, Дэвид.

Я знаю, он не ждет аплодисментов, закончив свое выступление.
Но они есть – фальшивые, только затем, что так нужно.
Зачем ты сказал это, Билли? Зачем, если все закончилось, все пришло к своему завершению, и я привыкну, потому что другого выхода нет, потому что я уже отпустил тебя – ведь ты хотел этого.
- Не нужно было его приглашать, - вслух произносит Бэлль, опуская бокал на столик.
И я понимаю, почему Патрик был так удивлен появлению близнецов. Их пригласил не он.
…Час спустя зал забывает о словах Билла.
Час спустя Билл разговаривает с Яном и улыбается взрослому, в мой возраст, мужчине – я не могу вспомнить имени.
Я не знаю, что заставляет меня уйти вслед за ним в туалет, оставив Бэлль у столика.
…Билл только приподнимает бровь, застегивая ширинку, когда я бессмысленно останавливаюсь у писсуаров, глядя на него.
- Кстати, - он отходит к раковинам, и его голос звучит резко в кафельном помещении туалета. – Я хотел кое-что спросить у тебя, Дэвид.
- Что?
Он выключает воду и встряхивает руками, разворачиваясь ко мне. Подходит ближе – так близко, что я чувствую, как пахнет его парфюм.
- Я хотел спросить, - повторяет Билл, жестко, взросло усмехаясь. – А она надевает корону, когда ты ее трахаешь?
Я отвечаю не сразу. Проглатываю и эту пощечину – как те, что были раньше.
- Билл, да о чем ты?
- Ни о чем, - он пожимает плечами, прикрытыми тонким шелком черной рубашки. Такой я у него еще не видел. – Я просто думал… что стою больше, чем бывшая мисс Германия.
Я не могу остановить его. Он хлопает дверью, оставляя меня одного – так знакомо.
Если бы ты знал, Билли. Если бы ты знал.
Но ты…
Я вижу, как он уходит, не попрощавшись ни с кем. Уходит с мужчиной, обнявшим его за талию уже у самых дверей.
- Идем, Дэйв. Пройдет…
Я киваю, почувствовав тяжесть ладони Пата на своем плече.

Две недели после Мальдив он старается не оказываться со мной наедине надолго. Впрочем, у нас нет и времени на это – съемки Uebers Ende Der Welt начинаются в шесть утра, а заканчиваются к десяти вечера.
К одиннадцати все, на что у Билла хватает сил – это дойти до кровати и уснуть, и я только целую его в усталый, с опущенными уголками рот, мягко обнимая за плечи.
Он уже полгода как ростом с меня, а в сапогах – выше.
- Разбуди нас завтра, - просит он у двери их с Томом комнаты. – Я не проснусь, Том тоже.
- Хорошо, - киваю я, а он улыбается – измучено, целует меня в щеку, и, не удержавшись – снова в губы.
- Иди, - тихо говорю я Билли. – Нужно хотя бы немного поспать.
- Давай к тебе пойдем? – просит он, внимательно глядя мне в глаза.
- Билли, ты не выспишься, - повторяю я, но он прижимается ко мне вплотную, обнимая за шею, и шепчет на ухо:
- Я все равно с этим не усну, Дэйв… Ну, пожалуйста.
Этого хватает, чтобы я сдался. Я беру его за руку и веду за собой по коридору к своей спальне, плотно закрываю за нами дверь, и он тут же начинает раздеваться, беззастенчиво после всех ночей, когда я сам освобождал мою звезду от одежды, целуя каждый дюйм тела. Я прижимаю его к себе, уже голого, к грубой такни моих джинсов, вожу руками по напряженной за день спине, и целую, облизывая пухлую нижнюю губу.
Билли прогибается, вжимаясь в меня пахом, пробует потереться – и морщится, задевая отстежку кармана и железную пряжку ремня.
- Тише.
Я накрываю его член рукой, и Билли выдыхает мне в рот.
Со своей одеждой я разбираюсь в два шага до кровати. Я знаю, как он устает, поэтому просто подминаю его под себя на кровати, а он закрывает глаза, впитывая каждое мое прикосновение, как губка.
Каждый день съемок – маленькое сражение. Сегодня – с декорациями этого дурацкого города будущего и техническим хламом, наваленным неустойчивыми кучами по углам. Моя и без того неуклюжая звезда умудрилась оббить все выступающие части труб и деревянных стропил, и теперь я целую синяки на его боках и бедрах.
Он путается пальцами в своих волосах, вымытых и расчесанных, когда я беру его член в рот, и мнет свободной рукой простынь. У меня под ладонью колкие отрастающие волоски на его лобке, нежная кожа с внутренней стороны бедер, и мой Билли часто, сорвано дышит, подаваясь вверх и хватая воздух ртом, когда я слизываю с разбухшей головки выступившую смазку.
- Дэвид… - он отпускает простынь, сжимая рукой мою ладонь на своем бедре. – Пальцами.
Я целую его в губы, выдавливая смазку, и он сгибает ноги в коленях. Тихо выдыхает, расслабляясь, пока я поглаживаю пальцами снаружи, и задерживает дыхание, когда я осторожно проталкиваю внутрь. Мне хочется целовать его лицо, поблескивающее в свете ночника от пота, но вместо этого я лижу его член.
Билл всхлипывает, сдавленно сдерживая стоны. Выгибается от моих ласк. Я не думаю о том, как хочу трахнуть его.
Я не думаю, не думаю, недумаюнедумаюнедумаю.
- П-подожди, - он заикается, нашарив мою руку, и крепко сжимает. – Дэйв… стой.
Я поднимаю голову, глядя на него, взмокшего и раскрасневшегося, с сжатым в кулаке тюбиком смазки.
- Билл, все в порядке?
Он кивает, потянув меня к себе, целует в губы, я чувствую, как его прохладная, скользкая от смазки рука обхватывает мой член.
Я перестаю понимать, чего он хочет. Я целую его, а он всхлипывает, задирая ноги мне на спину, и берет мое лицо в ладони, измазывая мне правую щеку.
- Ты только осторожно, - он прикусывает нижнюю губу, глядя мне в глаза, как будто я собираюсь что то делать. – Ладно? Я буду терпеть.
- Билл…
- Мне нужно тебя упрашивать?
Мне кажется, я похож муху, которая бьется в стекло, отлетает, возвращается снова, каждый раз, Билли, каждый раз я наступаю на одни и те же грабли.
Почему рядом с тобой я становлюсь безвольным?
- Нет, - я облизываю пересохшие губы. – Билл, мы ведь уже…
- Давай, - его пальцы ложатся на мои губы.
Отличный способ узнать, какая у нас смазка на вкус.
…Мне, наверное, страшнее чем ему. Но я все еще в своем уме, мне это не снится и не кажется. За каким чертом он вымазал меня с ног до головы смазкой?
Я вытираю свой член об простыни и едва ли не на ощупь нахожу в выдвижном ящике презервативы. У меня трясутся руки. Я удивляюсь, как мне удается вскрыть упаковку.
- Дэвид… все нормально?
Вместо ответа я затыкаю ему рот поцелуем и задираю правую ногу выше. Лучше молчи, Билли. В этот раз я не дам тебе ничего сказать.
Он жмурится, когда я подаюсь вперед, придерживая член рукой. Я стараюсь делать это медленно, как можно мягче, следя за реакцией на его лице, и, остановившись на половине, наклоняюсь к нему.
- Все?
Я отрицательно качаю головой, в одно движение загоняя до конца и удерживая Билла за плечи.
Он закусывает губу, сдерживая болезненный стон, и я чувствую, как он дрожит.
- Теперь все, - я целую его в горящие щеки, лаская ему рукой чуть опавший член. – Если ты попробуешь расслабиться, будет легче. Слышишь?
Он всхлипывает, глядя на меня блестящими от выступивших слез глазами.
Ты хотел сам, хороший мой.
Но я обещаю, скоро тебе станет лучше.

…Он стонет, но уже не от боли. Пытаясь как можно тише, но тише получается только тогда, когда я сбавляю темп и целую его.
Билли, мой Билли. Как же долго я ждал этого.
Он кончает мне в руку, вздрагивая подо мной, и через пару секунд я наваливаюсь сверху. Его сердце стучит так бешено, что мне кажется, еще минута – и оно вколотится в меня. И я хотел бы. Чтобы оно было со мной.

- Дэвид, - у него тихий голос и неровное дыхание.
Я поднимаю голову с его худого мокрого плеча и улыбаюсь, убирая с загорелого лица налипшие черные прядки.
- Что, малыш?
Он пожимает плечами, облизнув опухшие губы, и долго смотрит мне в глаза.
- Не знаю.
Я целую его в мокрый лоб.
- Когда узнаешь, обязательно скажи.
Билли кивает, утомленно устраиваясь лохматой головой на моем плече. Стерев тыльной стороной ладони подсыхающую смазку со своего лица, я выкидываю связанный в узел презерватив на пол и обнимаю Билла, теплого, расслабленного, с мягкой улыбкой на губах.
Я хочу, чтобы так было всегда, Билли.

На восемнадцатом дне рождения близнецов я – лишний гость моего Билли.
Я понимаю это, хотя бы потому, что он не замечает меня в пестроте приглашенных лиц, не подходит, не переглядывается, а впрочем – бог мой, о чем я говорю?
С моего собственного дня рождения прошел месяц с лишним, и за это время я видел Билла дважды – и оба раза – по телевизору. Сейчас он настоящий, живой, в нескольких метрах от меня, но это ничем не отличается от изображения на экране. Я вижу его. А он меня…

- Ты знаешь, Дэвид, а я не приглашал ее, - сказал он три часа назад, пожимая мне руку, пока Бэлль отвлеклась на Тома. – Хотя, это вроде ручной клади, да? Провоз бесплатен.
Было ли это моей ошибкой – взять ее с собой? Конечно, было. Но я не хочу думать об этом. Если он выбрал другую дорогу, пусть идет по ней.
Я пришел с Бэлль потому, что теперь у нас разные пути, Билл. Ты хотел этого сам. А мое дело – выполнять твои желания. Даже когда они обращаются против меня, как сейчас.

К десяти вечера в клуб запускают приглашенных фотографов. Билл встречает их, сидя на вырубленном из льда кресле, улыбающийся, с бокалом шампанского в руке. Аудиенция у Снежной Королевы. Только королева в атласном костюме в черно-серую полоску, широкими – когда он успел стать таким? – плечами и узкими бедрами, такими, что когда Том садится рядом, им обоим хватает места. Кажется, они оба говорили, что наденут фраки или еще чушь какую-то, но Том так и остался в своей нелепой рэпперской одежде, а Билл – выполнил обещание. Не на сто процентов, но и не отступая от своих принципов.
Всегда делать то, о чем заикнулся хоть раз.
Я допиваю свой джин, потому что парочка фотографов уже нацелилась на меня с Бэлль, и прежде, чем успевают сработать затворы, Билл – уже явно пьяный, - хватает меня толстой перчаткой за рукав куртки и тащит к себе.
- У нас будет замечательное фото, - говорит он, поднимая бокал. – Правда, Дэвид?
Фотокамеры не записывают слов. И я рад этому, потому что слова, которые говорит Билли, другим знать не нужно.
Потом он снова теряется среди приглашенных. Я не знаю, есть ли среди мужчин, с которыми он разговаривает, тот, с кем он спит. Мне должно быть все равно.
Я опрокидываю рюмку за рюмкой, и мне действительно смешно, когда Густав засовывает за стекла своих очков игральные фишки. Бэлль мелькает где-то в стороне, пару раз оказывается рядом с Биллом… в двенадцать ночи нет уже ни одного фотографа, зато есть початая близнецами бутылка водки и поздравления – от продюсеров, от менеджмента, от стилистов... я, пожалуй, не удивлюсь, если к ним присоединятся техники и водители, потому что вопреки всему, что было и будет написано в прессе, на дне рождения Каулитцев нет никаких друзей и уж те более родственников.
Нет просто потому, что первые на самом деле не существуют, а вторые в трехстах километрах от Гамбурга.

Я сталкиваюсь с Биллом в коридоре из туалета, у развесистой пальмы в горшке – совершенно неживой на вид, но, похоже, все-таки настоящей, - он держится рукой за стену, в расстегнутом пиджаке и вытащенной из брюк рубашке, с раскрасневшимися щеками. Я не знаю, отчего это все. От водки или оттого, что в туалете он был не один.
Я хочу обойти его, но он вытягивает руку и цепляет меня за талию.
На долю секунды мне кажется, что ему просто плохо, и я должен помочь ему дойти до дивана в зале – Билл наваливается на меня так, что я прижимаюсь спиной к стене справа от пальмы, чтобы не упасть на пол вместе с ним.
- Билли, - я смотрю ему в глаза, придерживая за талию, я не обнимал его – пусть даже так, - четыре с лишним месяца, и мне кажется, что я не выдержу этого сейчас. – Все в порядке?
Он улыбается, обнимая меня одной рукой за шею, и прижимается вплотную.
- А знаешь, если бы она не была телкой, она была бы похожа на меня, - у него сиплый голос и несвежее дыхание, и блеск на губах размазан с контуров. – Ты же называешь ее Бэлль, да? Ты не думаешь, что если исправить одну букву…
- Билл, прекрати, - я удерживаю его за плечи, понимая, что еще минута, и я проиграю в этой бессмысленной борьбе. – Успокойся. Давай, я отведу тебя в зал.
- Я могу дойти туда сам, - тихо возражает он. – Дэвид…
Я не могу останавливать его. Я не могу оттолкнуть и уйти.
Билли облизывает свои губы, наклоняясь ко мне, и шепчет мне в рот, удивленно, как будто не осознает до конца, почему он делает все это:
- Ты же поцелуешь меня?
Его губы такие же, какие были весной, какие были всегда. Нежные, мягкие, и мне так больно внутри, в груди, что кажется, я не проживу больше.
Зачем ты делаешь мне так больно, Билли?
Чем я заслужил это?
- Знаешь, - он целует меня, прерываясь на слова. – Ты самый лучший, Дэйв. Ты был у меня самым лучшим.
У моей боли кислый привкус лимона с его губ и сладковато-терпкий запах CK One. Я не хочу отпускать его. Я не хочу отпускать его даже тогда, когда он уже давно не мой.
- Билл… - у меня, наверное, дрожит голос, потому что каждое слово дается в борьбе с самим собой. – Хватит. Прекрати.
Я отрываю его от себя, и мне почти физически больно.
Билл моргает, пьяно и непонимающе глядя на меня.
- Почему?
Потому что мне больно, Билли. Потому что я люблю тебя.
- Дэвид.
Я убираю его руки с себя, оставляя Билла рядом с этой бестолковой пальмой, и ухожу из клуба, пожав по пути руку подвернувшемуся Тому, который успевает что-то спросить, но я – не успеваю расслышать, что именно.
Я звоню из такси Бэлль, она удивлена и, кажется, немного возмущена, но мне все равно. Приедет когда захочет и куда захочет сама, благо не маленькая. У себя в квартире я вытаскиваю из бара первое, что попадается под руку, и пью из горла по дороге к кровати, пытаясь утопить в горьких глотках все, что было за эти четыре года.
Мне хочется остаться здесь, в комнате с зашторенными окнами и пыльным запахом атласного покрывала на кровати навечно.
Я знаю, что это все действительно пройдет – когда-нибудь, и при встрече я смогу пожать ему руку без мучительных воспоминаний, но когда именно это будет?
Я не поднимаю трубку, когда звонит мой телефон. Он надрывается рядом на подушке, и все, на что мне хватает сил – это отрубить звонок и выключить мобильник.

…Когда я просыпаюсь, все еще темно. Только часы показывают вместо утра восемь вечера. У меня сухо во рту, и я провожу языком изнутри по слипшимся губам, сев на кровати. В голову тяжело ударяет, и комната на несколько секунд погружается в абсолютною темноту – и в этот момент я слышу, как проворачиваются замки на железной входной двери.
Конечно, это не он. Это Бэлль, у которой, впрочем, нет ключей, это Патрик или Ян, которые доберутся до меня хоть с отверткой и шпилькой, если захотят, это, в конце концов, взломщики, перепутавшиеся время.
Я сижу на кровати, глядя в темный провал арки, ведущей в холл. Мой гость не зажигает свет. Наверное, я просто все еще сплю.

Его взлохмаченный силуэт на фоне южного окна кажется ненастоящим. Билли в несколько шагов пересекает гостиную и поднимается по двум ступенькам на подиум, где стоит моя кровать, и мне все равно, сон это или нет.
- Зачем ты пришел? – спрашиваю я.
Мой голос хрипит. Мне хочется пить.
- У меня есть ключи, значит, я могу придти просто так, - не задумываясь, отвечает Билл.
Ты прав, хороший мой. Ты можешь то, чего хочешь.
- Почему ты ушел и не попрощался? – он стоит передо мной, в простых джинсах и спортивной кофте, и его волосы просто вымыты и лежат на плечах, а глаза оттенены подкрашенными ресницами. – Я видел, твоя эта Бэлль осталась, где она, кстати? Уже ушла?
- Билл… - я поднимаю с пола бутылку, там еще осталось немного, и допиваю за пару глотков. – Какая разница, где Изабэль?
Я не понимаю, зачем он пришел. Из ревности? Из-за того, что подумал – теперь Бэлль заняла его место?
Как глупо, Билли. Как же глупо это все.
- По мне – большая, я бы хотел увидеть в новостях ее труп в мусорке, - буднично замечает он. – Ну, так ее здесь нет? Мы не травмируем ее психику? Ты, кстати, отвратительно выглядишь.
- Билл, если ты пришел только за тем, чтобы…
Но договорить у меня не выходит. Моя звезда наклоняется, стремительно, обхватывая меня за шею ладонью, и целует в губы, облизав языком. Я заставляю себя не двигаться и не отвечать, и только сжимаю в пальцах скомканное покрывало.
- Что это с тобой? – он близко, так близко, что мне тяжело дышать от этого. – Неужели твоя королева уродин лучше меня?
- Билл, прекрати, - я снова, как в клубе, отталкиваю его. – Что тебе нужно?
Доказать мне, что я хочу тебя? Что Бэлль – пустое место по сравнению с тобой? Что я кретин и дурак, что я променял тебя на дешевку, что я все еще делаю все, что ты пожелаешь? Что я, черт побери, так сильно люблю тебя, что об меня можно вытереть ноги и я… я скажу спасибо.
Разве это нужно доказывать, Билли? Разве я не доказал это?
- Мне нужно тебя, - прямо отвечает он. – Ты раньше не отказывался.
Каждое его слово режет меня на куски. По живому. Он целует меня снова, и его не останавливает то, что я так и не делаю ничего. Он делает все сам. Целует меня влажными губами в шею, засовывает руку под футболку, цепляя короткими ногтями сосок, и я думаю о том, сколько раз он занимался сексом с другими мужчинами за эти полгода. О том, какими они были, и вздыхал ли он так, как вздыхал подо мной, когда я подолгу ласкал его, уставшего после концертов, озлобленного после журналистов, озорного перед съемками клипов, смеющегося от случайной щекотки, нетерпеливого, нежного, любимого. Прекрасного.
- Билл, я не хочу, - от своих слов мне еще больнее. – В этом нет смысла.
Он выпрямляется, глядя на меня сверху вниз. Приподнимает правую бровь, и медленно произносит:
- Значит, твоя поганая моль все-таки превратилась в бабочку?
Ванильное небо. Три года назад. Моя первая ошибка на долгом пути к этому дню. А я все еще не могу ничего изменить ни в себе, ни в Билли, ни в том, что это все…
- Билл, ты выбрал это сам, - говорю ему я. – Понимаешь?
На его лице отражается возмущение. А потом – холодное, колкое презрение, которое, наверное, никто в этом мире кроме меня никогда не видел у Билла Каулитца. Должно быть, я заслужил это.
- А ты сам? Что ты выбрал? – у него сухой голос, но мне кажется, что в нем пробивается едва заметная дрожь – а может быть, я просто хочу этого. – Я думал… Знаешь, Дэвид… Постарайся не назвать ее случайно моим именем.
Разве в этом дело, Билли?
Он разворачивается, перемахивая через обе ступеньки сразу, я должен удержать его, успокоить, не дать уйти, но входная дверь громко хлопает – а я так и остаюсь на кровати, понимая, что последнюю нить каната я разрубил сам.
…Это больно, Билли.
Но я надеюсь, что ты никогда не узнаешь, как это может быть.

Я иду по коридору студии Юниверсал в Гамбурге, и Питер бубнит слева свой заезженный инструктаж о том, как надо общаться с тринадцатилетними детьми. О том, что мальчик, которого зовут Билли, очень общительный и установить с ним контакт проще всего, что его брат-близнец Том – маленькая самоуверенная колючка, а те два мальчика, что постарше – по большей части молчат. Причем один из них, Густав, открывает рот только в том случае, если задать ему адресный вопрос.

- Питер, если ты хочешь, чтобы в моей голове они перепутались, то ты добился своего, - говорю ему я.
- Ладно, - он хлопает меня по плечу и открывает передо мной дверь. – Надеюсь, ты найдешь с ними общий язык.
Я киваю, переступая порог. В любом случае, мне придется сделать это – потому что, судя по объяснениям Хоффмана, напрямую возиться с детским садом придется мне.
…Квадратная комната отдыха ярко освещена солнцем, заглядывающим в широкое окно на южной стене. Вопреки моим ожиданиям, четверо мальчишек вовсе не сбиты в кучку на одном диване – двое сидят на боковом, развернутым торцом к дверям, и те, что близнецы – на центральном, рядом, только один устроился на сидении вместе с ногами, а второй болтает одной над полом, усевшись по диагонали.
Кресла никто не занял – потому что одно из них завалено дисками, а второе… вроде как, предполагается для того, кто зайдет?
Вполне возможно, что они расценили это так.
- Привет, - я киваю им и протягиваю руку темненькому, тому, что пел на видео со Star Search. – Как дела?
Тонкая мальчишеская ладонь в моих пальцах кажется хрупкой. Я боюсь сжать сильно, - а он только улыбается, вскочив с дивана. Так, как требует этикет.
- Хорошо, сегодня такая погода классная! – в его голосе слышится неподдельный детский восторг солнечным днем. – А у вас как дела?
- И у меня неплохо, - я пожимаю руки остальным, и сажусь в кресло. – Парни, давайте сразу договоримся – никаких «вы», просто Дэвид. Идет?
Близнецы отзываются хором, Георг и Густав – надеюсь, я быстро перестану пусть их имена в мыслях, - серьезно кивают.
- Питер уже рассказал вам о том, чем мы примерно будем заниматься в ближайшие пару месяцев?
- Питер? – Билл хмурится и ерзает на диване, устраиваясь удобнее. – Герр Хоффман?
- Да, - улыбаюсь я. – Герр Хоффман.
- Рассказывал. Ну, что мы должны посмотреть наши песни, выбрать самые хорошие, а еще что мы тут жить где-то будем… он вообще много чего сказал, - озадаченно изрекает дитя. – Я не все запомнил.
- Ну, это не страшно, - отвечаю я, и Билли снова улыбается, тепло, широко, как те редкие дети, которых принято называть «солнечными». – Я вам все покажу, а по дороге заскочим в соседнюю студию, сыграете что-нибудь.
- А… - Билл запинается, во второй раз вскакивая с дивана, как только я встаю с кресла. – А ты не слышал еще ничего?
- Нет, слышал, но не вживую ведь, - объясняю я, глядя, как второй близнец пихает Билла локтем в бок и негромко называет брата балдой. – Кстати, рюкзаки можете оставить здесь, чего с ними таскаться?
Близнецы скидывают свои сумки синхронно.
Я пропускаю всех четверых в коридор и закрываю дверь комнаты, и они ждут, переминаясь на застеленном ламинатом полу.

- А что нам сыграть? – спрашивает в студии второй близнец.
Его голос ниже, чем у брата, с деловитыми нотками, что абсолютно никак не вяжется с бестолковыми косичками-дредами на голове, закрепленными синими заколками, и открытым детским лицом.
- Что хотите, - я сажусь на стул, сдвинутый в угол, пока они возятся с инструментами.
- А Нену можно? – оживленно интересуется Билли.
- О нет, - тихо добавляет Том.
- Тебе нравятся ее песни? – в ответ Билл усиленно кивает. – А тебе, Том, не очень?
- Вообще нет, - он мученически закатывает глаза. – Я рэп люблю.
- Он всегда говорит, что любит рэп, хотя на самом деле…
Договорить у Билла не получается – Том пускает в ход руки, щекоча брата за бока. Густав и Георг улыбаются, а я смотрю, как Билли выворачивается, смеясь и фыркая.
- Сыграйте что-нибудь, что нравится всем, - советую я.
- Тогда это будет точно свое, - произносит Георг.

…Полчаса спустя я отвожу их на стоянку, куда уже отнесли рюкзаки и пару чемоданов. Запасники Юниверсала – четыре студийных блока под Люненбургом - отличное место для того, что бы, не мешая никому, работать сколько угодно времени с утра до ночи. В общем-то, это нам и предстоит – ставить группу с нуля, несмотря на то, что они умеют и петь, и играть…
В профессиональном смысле это тот же ноль, разве что с большим потенциалом. И работы предстоит столько, что пока я не вижу края. Надеюсь, его видит хотя бы Питер, а у меня – просто нездоровый энтузиазм и синдром трудоголика, который не может долго сидеть сложа руки.

Пока мы едем по городу, Билл и Том крутятся, разглядывая улицы, болтают без умолку, и затихают только тогда, когда мне звонит Питер – осведомиться, как дела.
Впрочем, как только я отключаю связь, болтовня продолжается.
Но меня это ничуть не раздражает. У Билли заразительный смех, а от глупых шуток Тома улыбаться хочется даже мне.

- А ты умеешь на чем-нибудь играть, Дэвид? – спрашивает у меня Билли вечером, когда ребята смотрят телевизор, а я сижу за ноутбуком на дальнем диване импровизированной гостиной.
- На гитаре, - отвечаю я.
- А можешь Нену сыграть? – он садится рядом, любопытный, общительный, такой, что кажется – я общаюсь с ним уже не первый день. – Ну, что-нибудь. Я бы сам сыграл, но не умею, а у Томми она уже в печенках сидит. Только если тебе не трудно, конечно, не прямо сейчас!
- С нотами запросто, а если их нет – тогда дашь послушать пару раз, и я сыграю.
- Спасибо, - он улыбается, почесав коленку и помявшись перед тем, как сесть рядом со мной на диван. – Я мешаю? Там боевик, не люблю боевики.
- Нет, Билли, - я убираю ноутбук с колен, развернувшись к нему, и толком не замечаю сам, как озвучиваю вслух его имя в сокращенном варианте.
- Если ты занят, ты скажи, - теперь он чешет голову, как блохастый щенок. – А с кем ты работал до нас?
- Много с кем, Билл. Тебе это интересно?
- Ага, - в карих мальчишеских глазах ставшее знакомым за день любопытство. – Расскажешь?
- Конечно, - улыбаюсь я. – Сначала я работал с Патриком Нуо. Слышал такого?


Fin.

"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Ответить

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 1 гость