• Администратор
  •  
    Внимание! Все зарегистрировавшиеся Aliens! В разделе 'Фото' вы можете принять участие в составлении фотоальбома. Загружайте любимые фотографии, делитесь впечатлениями, старайтесь не повторяться, а через пару-тройку месяцев подведем итог и наградим самого активного медалью "Великий Фотокорреспондент Aliens"!
     

Рефрен {general, RPF, angst, G}

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

Рефрен {general, RPF, angst, G}

#1

Непрочитанное сообщение Aliena » 14 апр 2018, 19:53


Название: Рефрен
Автор: istria
Персонажи: Том, Билл
Жанр: RPF, angst
Рейтинг: G
Категория: general
Размер: мини
Статус: закончено
"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

#2

Непрочитанное сообщение Aliena » 14 апр 2018, 20:01

You’re going to leave me.
I don’t know how to stop you leaving me.
© MI



Жаркое безжалостное солнце. Свет почти белый, почти как хирургический,
бьет в глаза сквозь незадернутые шторы. Лежишь, откинув голову назад, выставляя незащищенную шею в липком поту, и над тобой словно суетятся врачи в белых халатах, бесшумно, как через слой воды, – бульканье с потолка по капельке, глаза полуприкрыты, зрачки заинтересованно бегают, а ухо плохо улавливает речь.
Как в полусне, стоит только провалиться в люльку из белых простыней, и собираются тени, их ленивое бормотание «ничего-ничего». Они покачивают и куда-то уносят.

Том вздрогнул, когда холодные пальцы коснулись его подбородка, вздрогнул всем телом, – и опять прижал жаркой влажной спиной скрученные простыни, те незамедлительно впились в поясницу.
«Я пойду?»
Тревожно улыбающееся лицо с аккуратно подведенными глазами. Он схватил за руку, на секунду привлекая к себе.
«С добрым утром.» - растягивая потрескавшиеся губы в ответной улыбке. В уголках губ засаднило. Пить хотелось невыносимо, но он только перевернулся на живот, ложась на согнутую в локте руку, и закрыл глаза, проваливаясь в свинцовый уже сон, тяжело дыша.

«Том?»

Ресницы бились, терлись о подушку шершаво, когда он изредка моргал. Ресницы – как крылья бабочки, которая летает.


«А если надо силой, то я и силой!», - Билл выкручивал его левую кисть, громко смеясь.
«Не проснусь, не проси, не проснусь» - бормотание.
«А если надо полить, как овощ, то я и полью!» - Билл отстранился, шумно глотая что-то из бутылки, почти видно, почти ощутимо, - как маленький кадык дергается под кожей по горлу. Тишина – и он через рот выпрыснул на голую спину липкую холодную колу. Запахло шипучкой. «Я, конечно, не пожарный опрыскиватель, но..» - довольный смех.


«Ауч!» - Том резко сел, чувствуя, как тоненькая струйка с груди щекотно стекает и собирается в пупок и перед глазами темнеет.
Солнечный луч, отразившийся от автомобильного зеркала, где-то внизу, резанул по окнам. Он встал со вздохом, прохаживаясь голыми пятками по ковру, чувствуя, когда наступал на крошки – что болезненно и неприятно.


Пол усыпан крошками чипсов, засохшими кусочками пиццы, едят так неаккуратно, что за день набирается мусор, по утрам – пылесосят. Спина в униформе.

Вчера ужинали прямо в номере, сидя на полу перед телевизором, все вместе, спокойно переговариваясь. Густав рассказывал, как его узнали в Соединенных штатах, когда он прохаживался по авеню.
«Шеффер!» - вдруг визгливо заорали сзади на немецком. «Чуть не описался» - он засмеялся, невесело. Том расслабленно откусывал пиццу, и за ней тянулась густая слюна.
Спадающая слава как отлив, песок шипит и втягивается, только этот, их, отлив похож на вечность. Наблюдаешь спокойно, как явление, без движения стоишь на берегу.
Том откинул голову с тяжелыми свалявшимися волосами, слушая гундосый монолог Густава, и закрыл глаза, рука с почти целым куском скользнула вниз.

Это всё пахнет мерзко почему-то, резкая тошнота – запах специй, лука...
«На виски» – шепчет в темноте.


Комок в горле нельзя предсказать, он врасплох, как какой-нибудь приступ, словно волнуешься перед концертом, словно предстоит выйти в шумящий сотнями зал играть, и это заранее не дает покоя, не хочется есть больше.
Густав ел и рассказывал, и маленькие кусочки падали на пол, потом загрубели за ночь и теперь впивались в кожу ног, нежных пяток. Как по разбитому стеклу.

Руками оперся на эти крошки, на коленях, вглядываясь, отряхивая об одежду. Сердце колотится в груди. Теплой, трепещущей. «Надави..» - хрип.

Том прошел в ванную, натыкаясь на стены, будто комнату штормило, как в том плавучем доме, в котором они справляли семнадцатилетие, только самые близкие – он, Билл, мама и бабушка, качались по реке.
Вышли ночью, руки болели от оберточной бумаги. Бесконечная череда подарков, когда эмоции все притупляются, да и нет вещи, что удивила б, - эти полные залы, эти протянутые руки, дорогие гитары…
Было так тихо, только плеск о борт, Том наклонился, высматривая что-то в воде, от неё пахло свежо, а вдали мелкие разбросанные по линии горизонта огоньки. И тихо. Тишина давила на уши, непривычно и страшно. Вода чернильная.

Мерное покачивание…

«Целая вечность» - он подумал, закрыв глаза, снова вчувствовался в то, как плыли.

Мерное покачивание и приглушенный шум мотора, полудрема... Такой разгон, словно неуправляемый, и у очнувшегося ото сна Тома мучительно посасывало в груди, как бухало, как будто они в трамтарарам...

Том изучал свое лицо в зеркале, пуская в раковину холодную воду. Она резко выплюнула из крана в его подставленную ладонь, будто ждала так долго. Припухшие веки

Мерное покачивание и приглушенный шум мотора, полудрема..

Отекшие от жары, вода приятно холодила. Том встряхнул головой, мелкие капельки бросились на зеркало, вцепившись в его гладкую поверхность и поверхность кафельных стен. Он выдавил пасту и принялся методично чистить зубы, уставившись в свои зрачки, словно ему было что сказать этому бледному отражению. «И не оставлять его одного в ванной…» Том увидел кровь на щетке и сплюнул подкрашенную пенистую пасту, наблюдая, как её смыло водой и она исчезла, будто не было никогда.. Разодрал десну.

«Подвинься» - «Что?» - Билл толкнулся бедром, пробираясь к зеркалу, с его волос капало, они висели мокрыми слипшимися сосульками, черные-черные. Ванную комнату вдруг наполнило тихое жужжание. «Я вообще-то зубы чищу» - Том прополоскал рот, и, просунув голову под руку брата, изловчился, сплевывая мутную жидкость в шесть дырочек слива. Билл орудовал феном, ероша волосы на макушке. Те во все стороны развевались и торчали, легкие, пушистые по-утреннему.

Волоски щетки оставались розовыми, и тогда он вызвал в помощь горячую воду, чтоб размыла. Под струю – отряхнул, под струю – отряхнул. Оглядел придирчиво и опустил в стакан.

Сел на край ванны, болтая босыми ногами, прижимая и отнимая их от холодка пола. «Холодно-холодно-холодно» - повторял, Билл хихикал, пуская в его лицо горячую струю сухого воздуха, и теплый запах шампуня с его головы мягко окутывал, осязаемо, легким покрывалом, – фруктовые нотки, только не определить - какие? Том не различал этот фрукт. Он коснулся любопытно кончиков нарощенных волос брата, закрывавших уже лопатки, - влажновато-мягкие. Чуть мылились на пальце. Билл поднял бровь. «Дергаешь?»

Он не помнил дня, когда они проснулись знаменитыми. Количество девочек, встречающих их микроавтобус, увеличивалось постепенно. Самых первых – их было десять. Если расставить эволюцию децибел визга на каком-нибудь умном графике, как в школе строили по точкам, старательно высунув язык, то получится, как часто в жизни, - простая парабола.
Том нацепил кепку, кисло улыбнувшись отражению, свалявшиеся неровные серые дреды, и вышел, оставляя воду течь тонкой струйкой. Голова от дред болела сильно. Всё чаще замечал.

Он рассказывал что-то в камеру...

Самовыражение. Слово было истертым, немного пошлым.
Распускающийся бутон – они, в составе Devilish. И Билл не пел никогда – а кричал. Если посчитать, то да, больше всего, чаще всего он слышал песни, спетые его голосом, которые бились, как кровь, что слушаешь. Будто всю жизнь простояли на сцене, глядя на сотни-сотни маленьких головешек и пятнышек лиц, они все будто поднимали на руках их вдвоем, – оставляя на вершине горы, покоренной так рано, как ледяной Эверест, о котором грезят во снах, и он отвечал счастливой, самодовольной улыбкой. Билл улыбался просто так.

Поднял вверх руку, застыв на секунду, сердце колотилось одинаково-быстро, и в свете софитов отчетливо белые волосики по его руке, немножко дыбом, неосознанно Том сосредотачивал на них взгляд, чтобы не отвлекаться, пальцы по струнам сами по себе.
От Билла накатывала жаркая волна адреналина, которая чувствовалась на расстоянии – словно жар, но не физической природы. Горячо.


Он медленно спустился по лестнице, хватаясь за перилла, по мягкой под кроссовками ковровой дорожке. Дорогая гостиница. Яркий холл в зеркалах, сияющих от освещения. Глаза привычно резало. По плечу стукнул Густав. «Как спали?»

Когда растешь с кем-то, он для тебя навсегда – ребенок. Даже и не замечаешь этого возмужания, черт лица посуровевших, ни самого роста, ни всё резче и резче выраженных половых признаков. Но под слоем всегда ребенок. По одному движению бровей, губ понятно, что боится темноты. Или радуется, как Густав - конфетам.
Том надвинул на глаза кепку, чтобы тенью козырька прикрыть синь под глазами. Ночь была душной. И ответил «Хорошо».
Резиновая подошва скрипнула по начищенному, до одури блестящему полу, пришлось плотно прижать коренные зубы друг к другу. Словно нервы натягивают в толстый канат, перекручивают, перекручивают.
В холле Том тут же, одними губами, улыбнулся собаке в расписной вязаной кофточке, маленькой и трогательной, которую сжимала пожилая дама, до её лица он не поднял взгляда. У пса были круглые живо бегающие по сторонам глазки в безостановочном поиске, точно он судорожно искал к кому бы броситься, и только не вилял зажатым в руках хвостиком, стручком, как от гороха.

Поцеловал его в мокрый нос, и тот лизал, лизал, лизал. С обидой: «Он тебя больше любит!» Руки разжались сами.. «Как же здесь тесно, Том, заметил?»


Вращающиеся двери с щетками внизу. Он поймал себя на мысли, что мог бы закрутиться тут, растягивая минуты: вот улица, пахнущая влажным воздухом, вот легко дезодорированный цитрусом – отель.
«Токио Отель!» - завизжало из кучки фанаток на выходе.

Дикий визг, крики, руки, слезы, размазанные по щекам, живой лес влажных разнопахнущих тел, которые готовы нахлынуть как поток воды, со всех сторон, сжать, схватить, и как пред стихией – просто страшно, страшно, страшно.

Не страшно.
Они шагнули на улицу, Ханс пошел сбоку, большими руками дирижируя ситуацией.
Ханс был такой сильный, что мог поднять левой Тома за шкирку, а правой – Билла; тяжеловес, не меняющий выражения лица с бесстрастного ни на какое, хотя они были худы и вдвоем еле набирали за сотню. Он подтолкнул вперед Тома, поддерживая за талию, остальные шагнули к толпе с маркерами.

Держал его и не мог поднять. Худенький, обтягивался, как соломинка, но что-то давило, - усталость, пудами, - запрокидывался, Том никогда не видел, чтобы так неестественно руки в разные стороны вывернуты и голова как будто свинцом, назад.
Провал – и ржавая стена перед глазами, на ощупь оказалось – кирпичная, Ханс хлестал его по щекам огромными ладонями, а он просто выл, не переставая, голова то вправо, то влево на тонкой шее, без слез.


Георг с Густавом стали раздавать автографы, расписываясь на их лицах, напряженно улыбаясь.
Том забрался внутрь микроавтобуса с тонированными стеклами, откидываясь на спинку сидения. Какая-то девочка – он видел её силуэт, подошла с обратной стороны и постучала длинными ногтями по стеклу, будто чувствовала, что он сидит там, прижавшись виском к прохладе. Том даже вздрогнул. Она стояла и всматривалась в пустоту, растерянно пожимая плечами. Так мы не верим шестым..
Иногда его мышцы сокращались, будто кто-то только что прикоснулся к нему, легко опуская тонкие пальцы на плечо, и Том вздрагивал, широко распахивая глаза, слушая глупое, с ума сошедшее сердце.
Он вздрогнул ещё раз, когда дверь с шумом отъехала и громко говорящие между собой ребята забрались на свои места, в эту полусонную атмосферу с запахом ментоловых леденцов водителя. Георг поморщился. Том закрыл глаза, так что верхние ресницы встретились с нижними, едва ощутимо переплетаясь.

«Бабочка» - поглаживание кончиками пальцев, осторожно, мягко. Под шум мотора, который где-то глубоко во внутренностях. Билл жевал жвачку, - даже не открывая глаз, Том знал: чуть причмокивание, и когда рот разъезжался в улыбке - брат пропускал слюну между языком и нёбом.

Он совсем разомлел, когда чьи-то руки засунули ему кругло-горькое в рот, раздвигая губы и зубы, чуть надавливая на основание челюсти. Том сглотнул, продолжая спать, и жаркое солнце невыносимо жгло поперёк щеки.

Тоненькая фигура в проходе , вслепую, пошатываясь, - автобус кренит на повороте, и она падает, почти без звука. «Билл?» - хриплым шепотом. Приподнимается на локте, вглядываясь в темноту, громче: «Билл?!»

Он увидел себя уже в ресторане, уткнувшимся взглядом в мутный куриный бульон на белой скатерти стола. Зачерпнул блестящей ложкой расплывающиеся большие и маленькие пузырики, посмотрел и вновь вылил в тарелку. Всплеск!
Столкнулся с напряженным взглядом Дэвида напротив. Он едва заметно поднял брови, и Том вдруг не выдержал, вскочил, содрогаясь от рвотного спазма, интуитивно в сторону туалетов. Несколько хлопков дверей, слабость в коленях.
Он стоял перед унитазом, сотрясаясь от холостой рвоты, пустой желудок выворачивало. Из слива капала вода.
Когда он недавно взял руки журналы с их лицами, по позвонку будто кто-то пустил ледяную струю. Оказалось, что повзрослеть можно в день. «Супер-мега хит!» «Сенсация! Новая прическа!» «Вся правда: в постели с Токио Отель»

«Ну когда ты – скоро уже?» - ходил, размахивая руками, Билл красил глаза, чтобы были ещё больше раскосые, как у кота, прилипнув к зеркалу. «Бляять, Билл!» - даже не шелохнулся, старательно, будто остановилось время, широкий зрачок в зеркале, чуть подрагивавшие руки. «Слышишь?» - Том бросил какой-то тюбик в него, нервно, поддаваясь злобе «Дурак размалеванный!» - тюбик угодил Биллу в грудь, глухой звук – и вскинутые огромные глаза – один накрашенный, другой нет, точно две половинки лица. Эти растерянные глаза…


Тома наконец вырвало, слезы скопились в уголках глаз, и трясло от слабости. Он смотрел всё так же в унитаз, и можно было абстрагироваться от любых запахов, от боли

Кинул какой-то флакон, не в Тома, в стену, он разбился вдребезги, расплескивая вокруг и на обоях ультрамариновое пятно, клякса с неровными краями, губы дрожат. Делает шаг к нему.

От голоса. «Том?!» - голос в гулком туалете, но слышнее как вода из слива. Он понял тогда, над журналом, что суета, которая была с ними, лица, лица, деньги, что нет ничего, нет лиц, поклонниц, друзей, - никого, пустота, пустота, от которой не хотелось двигаться.

Том поднялся, держась за стенку и отодвинул щеколду, Георг схватил его за плечи «Сошел с ума?!» - и затряс. «Нет ещё» - Том улыбнулся и дохнул ему прямо в лицо, Георг отшатнулся. «То-то же» - Том смеялся.


«Немножко сутулишься»


Прополоскал рот, из окна с улицы шум оживленных автострад. «А какой город?» Георг нахмурился «И сам уже не помню».
Несколько мужчин зашли в туалет, дружной компанией, и от стен и потолка отскакивал неестественный смех, двое к писсуарам.

«Трахаешься со своим братом?» - чужая ухмылка, прорвавшаяся через громкую музыку. Просто подошел, встал рядом, развязно теребя ремень на штанах,пальцем расстегнутую ширинку, бьющий в голову запах алкоголя. Том развернулся и костяшками пальцев.

Георг держал его за предплечье, подталкивая. «Не могу этот запах» - «Так еда же»
Он уселся на свое место, с облегчением заметив, что тарелку с супом убрали.
«Кофе, пожалуйста» - попросил у официанта, переводя дыхание. На молчаливый взгляд ребят «Ничего».

Мимо. Рука проехала в сантиметре, едва задев по выступающей скуле. И тот ухмыляется. Бессильный гнев, кровью в висках, он размахнулся снова, и как в кино Ханс сзади перехватил руку, сильно, больно. «Что задумал?!». Том беспомощно вертит головой по сторонам.

Кофе горький на вкус. Из отборных зерен. Они давно подметили, вкушая все эти дорогостоящие яства, что часто – отборная дрянь.
Непривычка, неспособность отделить тончайшие оттенки, и как вкус детства – прочно, сочный, с вытекающей томатной пастой гамбургер, в который впиваешься зубами, и со стороны вид такой же глупый, у любого, как у пятилетнего, как на фотографиях, снятых мамой на паларойд, и никогда не променяешь это на скользкие креветки по тарелке, сверкающие ножи и вилки разных мастей.
Том отхлебывал, получая удовольствие от горчинки, раньше заставившей бы корчить рожу. Густое и горькое – на таком гадают.
Рядом выжидающе дышал Густав и вместо барабанов, приглушенно стучал пальцами по столу, белой скатерти. Еле слышно. «Перестань?»
Когда Шеффер смотрит в упор – у него взгляд почти враждебный, - строение века, слегка опущенного у внутреннего угла глаза.

«Stern» - прошипел он во всеуслышание, и они ввалились в комнату, где Билл полулежал на кожаном диване с завернутой до подмышек майкой, слабо улыбался. «Показывай!», «Покажи!» - они обступили его, глядя, как он морщится и отрицательно качает головой.

Официанты – затянутые в строгие костюмы девушки, суетились размеренно, точно у них был расписан по минутам каждый шаг, целенаправленно и сонно, как муравьи, в лапках тонкая ветошь. Наклонялись. Прислушиваясь, дежурная улыбка на губах. Скулы не сводит – так улыбаться?


Том сел рядом, прикасаясь к влажной салфетке, прилепленной справа ниже пупка, пахнущей чем-то вкусно-едким, осторожно приподнимая кончик, стреляя глазами на брата. «Больно?» - брови Билла дрогнули. «Нет». Звезда чуть припухшая, мокрая, словно в геле, которым мажут в больнице для ультразвука. Дождавшись восклицаний мальчишек, Том приладил салфетку на место, еле прислоняя ладонь к горящей коже, так что кончики пальцев покалывало, прижимая неосознанно как к своему животу: родное. Билл тоже прикрыл глаза. «Сейчас кончит!» - захохотал Густав оглушительно-громко.


На улице шел дождь, тихий, летний, влажный, капал на лицо, губы, словно целовал, не целясь, как никто никогда не сможет – мимолетная, случайная нежность, на которую не отвечать, не платить. Том закрыл глаза, подставляя отекшие веки, умоляя мысленно капнуть дождь туда, и тот поддался, неуклюже осев у ресниц, увлажняя.


Брат, который меня дополняет...


Серые кварталы за окном – потекли, окна-квадраты, деревья в листьях, посеревших от пыли и жары, мелкие брызги из-под колес, асфальт слегка шершавый, как раз чтобы в маленькие шероховатости собирался дождь и выплескивался от колес, Том лбом прислонился к стеклу, чтобы оставить после мутный кружок. Кто-то вскрикнул справа – он заметил на обочине сбитую собаку. Она мокла под дождем, сиротливо уложив худую морду на землю с узкими закрытыми глазами и верхняя лапа, заломанная вверх закостенела. Том не мог оторвать взгляда, запоминая её нелепую позу, клочки торчащей черной шерсти на боках, словно во сне – словно от отчаянной неги – зажмуренность, внутри текло горячее и колотилось.

А «не верю» - оно бьется и пульсирует. «Надо привыкнуть с этим…»

Густав продолжал тихо переговариваться с Георгом.

-

Вечер ворвался в комнату, пока он спал, дымчатый, клубами заполнил углы, которые не доставали фонари с улицы. Дымчато-серый, синеющий по минутам, на горизонте узкой линией догорал закат. Синело, потом темнело. И Том проваливался в сон, просыпаясь по часам, когда уже была – ночь, черная, как сажа, в тех местах, куда не доставали фонари. В коридоре изредка прохаживались постояльцы, приглушая голоса, когда замечали таблички «Не беспокоить». Или никто не ходил.
На потолке мигали тени, будто огромное дерево было тут рядом, и ветер перебирал ему ветви. А между ними что-то черное быстро колебалось.
Том прислушался – и услышал сильный дождь, который шел и шел, и не останавливался, намереваясь затопить всё, и нужно было отдаться во власть.
Он лежал и слушал его, а руки с ногами будто отнялись, как в параличе, только возились мысли, перескакивая, как маленькие блохи.

«К Густаву уже ходят гномики!»

Это накатывало постепенно, изнутри, как пласт, и не помогало, если зажмуриться, зажать нос и уши. Боль, и череп отчищали перочинным ножом от мозга.

Когда я вижу его на телеэкране, мне хочется обнять его, дотронуться до него, когда он там протягивает руку вперед в кожаной перчатке без пальцев, хочется уткнуться носом в неё, нюхать её, вдыхать этот запах…кожи, сладкого парфюма и лака, который оставался на руках, а ещё хочется видеть его реакцию.. Смеялся бы. Говорил «Том, ты что?!».
я тоскую, Билл, я тоскую бесконечно, тоскую.


Реальность наслаивалась волнами. Тягучая, как бред при высокой температуре. Он вскочил, покрывшись липкой испариной, и побежал вдруг, не осознав, как был одет – широкие штаны с низкой талией и всё. Он бежал босиком по коврами отеля, путаясь в штанинах, бежал наугад и перевел дыхание, барабаня в дверь на другом конце коридора. Раскрытой ладонью, прерывисто дыша, и сердце колотилось в ребра бешено. «Открой»
И почти головой бился, лбом, в истерике.

Билл сонный. Схватил его, отрывая от пола, прижимая к себе, лихорадочно тиская, и впился губами в теплую шею, медная цепь нагрелась от кожи и почти обжигала. «Ты обкурился?!» - толчок, отталкивание двумя руками, и Том уже на полу, приложившись затылком, комната крутится несколько секунд, приоткрытый рот судорожно ловит воздух. Разноцветные круги и шум.

Потом всё успокоилось. Шум в голове затих, сердце почти не билось, по-другому разложенные тени на потолке, которые, казалось, замерли тоже. Том боялся дышать, боялся, что дыхание не получится, он зарыдает, задохнется опять.
В комнате ни звука, пустой покой. Он шевелил словно омертвевшими губами, и не мог выговорить, звук
«Подойди. Подойди. Подойди». – Казалось, прошло много минут.
Он закрыл глаза, проваливаясь в себя.

«Я люблю тебя»

Билл подошел неслышно, встав так, что брат оказался у него между ног и опустился, сел ему на живот. «Том?»
Всхлип разорвал тишину, как прокол плотной ткани шилом, как трескается толстый лед.
Как птица перестает махать крыльями и пикирует.. Он открыл глаза.
Жаркий Билл в одних трусах, взмокший, с покрасневшими от жара ушами. Том стал дрожащими руками поглаживать его коленки по обе стороны от себя, чувствуя мягкие волосики под пальцами.

От усталости немножко сутулился, прогибая шею и откидывая назад потяжелевшую голову, так что проступал рельеф гортани, сужал глаза, косившие больше обычного, сонные, разморенные.

Том гладил худые горячие коленки и вчувствовался в тяжесть на его животе, острые бедра, мягкость яичек. «Скажи что-нибудь» - попросил он.
Билл глядел сверху взволнованно и устало. Расплывалось перед глазами.
«Скажи что-нибудь»
Сердце опять запрыгало в Томе. Он сжимал руками братовы коленные чашечки и боялся моргнуть.

«Я не понимаю, что происходит. Я в шоке. Я не понимаю, что происходит с тобой. Ты сам не свой» - Билл заговорил очень быстро. – «У тебя что-то болит? Ты принимаешь наркотики? Ты опух... Скажи мне правду.»
«Я боюсь уснуть сейчас»
«Что случилось? Почему ты не говоришь со мной? Почему ты ворвался?»

Том дышал осторожно, поверхностно, точно боясь спугнуть, вдруг сбился, вдохнул глубоко, поднимая диафрагмой его на себе. «Билл..»
«Сиди так всегда»
«Сиди так всегда» - тихо.
Брови Билла вздрогнули, сошлись, он выглядел растерянным. «Что случилось, скажи мне?..»
Том моргнул, чувствуя, как что-то скатилось в волосы по виску.
«Том?»
Билл накрыл, остановил его мечущиеся по ногам руки, поднял ладонями к себе.
Они переплелись пальцами, сильно сжимая друг друга, чувствуя, как пульсирует у оснований. Том медленно потянул его на себя. Щекой к щеке, влажной, губами пробуя мочку жаркого уха. И заревел.
"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Ответить

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 1 гость