• Администратор
  •  
    Внимание! Все зарегистрировавшиеся Aliens! В разделе 'Фото' вы можете принять участие в составлении фотоальбома. Загружайте любимые фотографии, делитесь впечатлениями, старайтесь не повторяться, а через пару-тройку месяцев подведем итог и наградим самого активного медалью "Великий Фотокорреспондент Aliens"!
     

Нью-Йорк {general, RPF, сказко, POV, Том/Билл, G}

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

Нью-Йорк {general, RPF, сказко, POV, Том/Билл, G}

#1

Непрочитанное сообщение Aliena » 14 апр 2018, 13:50


Название: Нью-Йорк
Автор: istria
Рейтинг, пейринг: G, Том/Билл
Жанр: сказко, POV Tom
Размер: мини
Статус: закончено
"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

#2

Непрочитанное сообщение Aliena » 14 апр 2018, 13:51

Георг поспешно заталкивает в чемодан свои вещи и пытается застегнуть. Я ухмыляюсь и выглядываю в окно, вижу, что небо заволокло тучами, гляжу вниз и замечаю машину, которая повезет нас в аэропорт. Какой-то серый мотылек льнет к стеклу, не может найти выхода, ты подходишь, выбрасываешь окурок на улицу. Ты берешь мотылька аккуратно, двумя пальцами, руки заметно дрожат. Ухватив меня за плечо, ты перегибаешься через подоконник и выбрасываешь мотылька в сторону газона; он дергает лапками, какое-то время падает вниз, а потом взмывает. Мы следим, как он улетает, превращается в точку, исчезает на фоне сизого неба, ты поворачиваешься и слегка улыбаешься мне, я отвечаю тем же и, чтобы что-нибудь сказать, говорю: «Билл, а если бы он укусил?»

Твои брови слегка поднимаются, ты не объясняешь мне, что бабочки редко кусаются, ты предпочитаешь пожать плечами и спросить о том, что нас волнует больше.

«Как ты думаешь, рейс не отменят?»

Я выдыхаю, и машина внизу начинает сигналить. Мы отрываемся от окна, хватаем сумки с одеждой и бежим за Густавом и Георгом вниз по устеленной красным ковром лестнице. Ты спотыкаешься и хватаешься за перила. Ты, так же как и я, боишься перелетов.



Из машины я вижу, что начинается дождь, тяжелые капли ударяют по асфальту и отскакивают от него, мелкие брызги покрывают стекло, я думаю о том, далеко ли успел улететь мотылек и не намок ли от дождя, мне всегда грустно покидать привычное место вечером и в ненастье. Я вспоминаю, как вчера в это время мы вчетвером смотрели телевизор, ели чипсы и желтый жаркий свет заливал студию.. Темнеет.

Самолет должен долететь до Нью-Йорка за ночь. Я представляю, как через полчаса мы пристегнем ремни, заревут турбины, и ты по обыкновению вцепишься мне в руку, и будешь сжимать её до тех пор, пока не взлетим, а я буду стискивать зубы и прокушу щеку изнутри, чтобы остаться внешне невозмутимым, отвлечься болью от страха. А потом мы какое-то время не будем разговаривать.

Машина останавливается, ты выскакиваешь под дождь и бежишь к зданию, перепрыгивая через лужи. Менеджер выдает нам по зонту и что-то гневно кричит тебе вдогонку о дожде и простуде.

В зале толпа девочек. Я слышу визг «Бииил!!», они подпрыгивают и вытягивают вверх пальцы.

Ты внезапно попадаешь в тесное кольцо фанатов и в первую секунду теряешься. Десятки рук достигают тебя, одновременно хватают за ноги, забираются под футболку, касаются плеч и шеи, с напряженной улыбкой ты стараешься освободиться, я и менеджер бросаемся на помощь.

С моей стороны это немного глупо, меня тоже хватают и тянут в разные стороны, но я резко провожу локтем, встряхиваю плечами и, пробравшись к тебе, выпихиваю тебя из толпы, все ещё чувствуя чужие потные ладони на спине и пояснице. Ты было смеешься, но тут же смолкаешь под строгим взглядом менеджера. Он зол, но улыбается. Нас непрерывно фотографируют так, что в глазах рябит от вспышек.

«Никаких автографов, мы опаздываем на рейс!», - говорит он девочкам. Я слышу, как кто-то грязно выругивается, а кто-то жалобно хнычет. Совсем детишки, которые только ради нас выбрались в такую погоду на улицу.

«Мы обязательно встретимся с вами, когда вернемся!», - обещаешь ты, и тебя трижды ослепляет фотовспышка.





В зале ожидания мы дружно раскрываем журналы, пока оформляются наши документы. Приезжает продюсер. Садится рядом, начинает что-то рассказывать тебе, ты внимательно слушаешь, хмуришься, машинально прилаживая за уши мокрые волосы, изредка мой слух выхватывает слово «Америка» в различных склонениях.

Мы плохо знаем английский, а ещё ты внутренне боишься, что песни не примут, что музыка не понравится, что ты не понравишься, – и во сне тебе даже снилось, как нас закидывают тухлыми помидорами буйные американские подростки, которые в юности называли Курта Кобейна педиком и жестоко избивали его.

Вдруг кто-то кладет мне руку на плечо, я поднимаю голову и вижу полицейского. «Пройдемте с нами, пожалуйста», - просит он и несколько пар глаз уже смотрят на меня. «В чем дело?», - поднимается наш менеджер, для уверенности, упираясь кулаками в свой кожаный пояс. Объявляют посадку. «Наш самолет объявили», - раздраженно замечает он.

«Нам нужно осмотреть этого юношу», - голосом, не терпящим возражений, говорит полицейский и берет меня под руку.

Мы проходим в маленькую комнату на втором этаже, расстроенный менеджер бредет за нами. Вновь чужие руки прикасаются ко мне, проверяя карманы, хлопая по попе и животу. Из небольшого карманчика на джинсах полицейский вдруг достает пакетик с темно-зеленым порошком и поднимает его высоко вверх перед всеми. Я ошарашено гляжу на него.

«Что это?», - следует вопрос, который вертится и у меня на языке. – «П-первый раз вижу..», - бормочу я. – «Что происходит?! - верещит менеджер, – Мы опаздываем на самолет! У нас оплачены билеты!»

«Ну, поездку, похоже, придется отменить, - спокойно объясняет второй полицейский и берет у первого пакетик, – Знаете, что это? Это марихуана. Запрещенный наркотик. Мы не в Голландии, придется объяснять»

«Тооом?!», - кричит на меня менеджер, и у него воспаляются глаза, по белку бегут ветвистые кровавые сосудики. Мне становится жалко его. Я говорю всем:

«Я не знаю, как это у меня оказалось»

«Ваше имя?»

«Том Каулитц»

«Год рождения?»

«1989»

Тут в комнату буквально вваливаешься ты и продюсер. Ты испуганно смотришь на меня, я делаю кислую мину и пожимаю плечами.

«Насколько вы задержите мальчика?», - спрашивает продюсер, пошептавшись с менеджером.

«До выяснения всех обстоятельств»

«Но через 15 минут у нас самолет до Нью-Йорка отправляется. Это музыкальная группа…», - он начинает объяснять, что у нас подписаны контракты и что мы не можем отступать от них по каким-то недоразумениям, что я – хороший мальчик, который находится под их строгим присмотром. Мужчины жестикулируют, спорят, а мы с тобой смотрим друг на друга и уже все понимаем. Я никуда не лечу.

«Но ведь мы не задерживаем Вас и всю группу. Просто оставьте Тома», - произносит полицейский.

«Без Тома я никуда не полечу», - вставляешь ты взволнованно, но тебя никто не слушает.

«Билл, я, конечно, все понимаю, но тебе придется лететь, - говорит продюсер, - Завтра интервью, без Тома мы ещё справимся, но ты должен присутствовать. Мы сами платим этим газетам за раскрутку. Это Америка!»

В твоих глазах полыхает страх.

«Это поклонницы подкинули Тому марихуану! Они обступили нас и... Вам позвонили, так?!», - кричишь ты полицейским, ещё надеясь что-то исправить.

«Возможно, но мы должны проверить», - отвечают тебе. Где-то на стене монотонно тикают часы. Несколько секунд в комнате почти полное молчание.

Потом продюсер берет тебя за локоть и тянет к выходу. «Ладно, Билл, что ты как маленький. Том завтра прилетит. Закон есть закон», - последняя фраза звучит по-латыни. Это напоминает тебе язык, который мы не знаем, и страну на другом континенте.

«Я не полечу!», - опять кричишь ты. Я стою каменный, наблюдая за твоей борьбой со стенами, которую невозможно выиграть. Я это понимаю. Становится трудно дышать, но мой внутренний голос, так похожий по тембру на голос нашего продюсера, упрекает меня в том, что я веду себя, как маленький. Я произношу:

«Билл, все будет в порядке. Встретимся завтра», - скулы сводит, я мельком бросаю на тебя взгляд и отворачиваюсь. Тебя уводят.

Через 10 минут, я наблюдаю за тем, как самолет легко чертит мокрую взлетную полосу и поднимается в воздух. Дождь почти перестал. Мне задают какие-то формальные вопросы. Я представляю, что ты сейчас сжимаешь подлокотники, и чувствую во рту горечь. Самолет улетает, сливаясь с сизыми облаками, как мотылек.



Ночью противно пищит мой телефон, я ещё не сплю и жду твоего звонка. Голос взволнованный. Ты говоришь с другого материка: «Только что прилетели.. Знаешь, было немного страшно, самолет потрясло при посадке..» - «Испугался?», - улыбаюсь я, наматываю на палец свой дред. «..Никто не заметил», - улыбаешься ты и начинаешь рассказывать про город: «Издалека он игрушечный, башни из кубиков, много-много окошек. Мне странно, Том, эти дома как будто сжимают в тисках – и удаляют небо!» Переспрашиваю: «Отдаляют?» Ты смеешься: «Оно, оказывается, так от нас далеко..»

Я прищуриваю глаза, пытаясь представить описанные высотки: «Билл, небо – это не пласт, это пустота. Даже в Нью-Йорке - руку протяни, хочешь? – и все будет небо»

Ты долго смеешься, потом тебя отвлекают, я слышу приглушенные голоса.

«Я до сих пор не спросил, как у тебя!», - взволнованно возвращаешься ты.

«Недавно приехал»

«У вас ночь, Том?»

«Три часа»

«А здесь ещё нет..»

«Это сумасшествие – время!», - удивляюсь я.

«Время бежит!», - тут же откликается твой голос, как если бы ты был рядом.

«Но ты опять отвлекся, - продолжаю я в трубку, сконцентрировав взгляд на ветке за окном, чтобы ненароком не уснуть, - тебя убьют за расходы, Билл. Рассказываю кратко. У нас в квартире хотели устроить обыск..»

Ты повторяешь мои слова, и я слышу свист на заднем фоне.

«Это был Георг?- смеюсь, но тут же вновь притворяюсь серьезным, - я уговорил посмотреть видеозапись с камеры при входе..», - теперь твой свист звучит прямо в ухо.

«Чего ты?»

«Удивляюсь твоей логике!»

«Вот, - скромно продолжаю я, прочерчивая пяткой кеды по ковру, - На пленке было видно, как лапали нас поклонницы и как две девчонки (минимум!) могли подсунуть мне марихуану..» Ты тут же пересказываешь другим и спрашиваешь: «Когда приедешь?» Я говорю: «Завтра»

Тебя вновь отвлекают, ты пару секунд с кем-то быстро-быстро споришь, потом начинаешь прощаться: «Мы едем на интервью..То есть, сначала в гостиницу..» - «А как же спать?» - я зеваю. Ты смеешься: «Ну что ты, Томми. Ночью тут все только начинается!», - связь обрывается и обрывается смех, я тупо смотрю в телефон, а в следующую минуту уже сплю прямо в кресле.

Мне снятся полированные перила в том месте, где они причудливой спиралью уходят на нижние этажи.



Утром меня отвозят в аэропорт по тому же пути, что и накануне. Небо все ещё хмурится, встречаются ранние прохожие с зонтами, хотя едва накрапывает, я полусплю, так и не зацепившись взглядом ни за одну фигурку, ветер размазывает утренний город, мои ресницы слипаются, голова то и дело падает на грудь, я вздрагиваю, вскидываю её, – и вновь засыпаю.

Воздух влажный. Вдыхаю его глубже, когда иду до здания аэропорта. Там уже много людей. Две маленьких девочки бегут друг за другом по залу, и одна хватает на бегу ладошками мои широкие джинсы, едва не падает, я поддерживаю её рукой и улыбаюсь. А она уже бежит на всех парах от меня. Я стараюсь не растерять весь сон, чтобы вновь вернутся к нему в салоне белоснежного лайнера, но как обычно, я его теряю, занавешиваю иллюминатор, закрываю глаза и пытаюсь вернуть. Безуспешно.

Я вспоминаю наши с тобой любимые слова «Живи секундой». Я открываю иллюминатор и смотрю сначала на взлетную, расчерченную белыми метками полосу, потом на удаляющийся город. Пытаюсь различить знакомые дома. Играю зубами полукольцом в губе. С обеих сторон его завершают маленькие блестящие пупырышки. Я трогаю их языком, представляю, приятно ли со мной целоваться. Металл слегка кисловат…

Ты вставил пирсинг в язык. Пугали, что пропадет чувствительность, что тяжело будет петь. У тебя длинный язык. Он не болел. Это моя губа на пару дней распухала.

В салоне тихо. Только характерный гул. Я откидываюсь удобнее, опять закрываю глаза. Уши заложены. Я думаю о Нью-Йорке. Кто-то сказал: «Монструозный город». Я думаю о башнях-близнецах. Я ненадолго останавливаюсь на этой мысли, прокручивая знакомые кадры из новостей. Стараюсь отогнать. Зову стюардессу, заказываю сок. Девушка красивая, сильно накрашенная. Улыбается, и когда подает мне стакан, я замечаю, что на указательном пальце у неё облупился лак. Я вспоминаю афоризм, в котором говорится, что верхнюю часть человека сотворил Бог, а над остальной поработал дьявол. Я пью, меня начинает тошнить. Я мечтаю о снотворном. Я мечтаю скорее приехать. Сидящий рядом телохранитель сует мне в руки английский разговорник и просит просмотреть, раз не сплю.

Я с неожиданным интересом вчитываюсь в слова. My name is Tom. «Майн нейм из Том», - повторяю я про себя и смеюсь, вспоминаю известную песню Эминема. Английский непривычно мелодичен. Я не смог бы жить в Америке. Никакие американцы не умеют так ругаться, как мы. «Майн нейм из», - повторяю я прицепившуюся фразу.

Меня очень правильно назвали Томом. Хотя, – с одной стороны, это случайность, и им мог быть ты, если бы 16 лет назад оказался смелее. Мама первого решила назвать Томом. Твоё имя придумал папа. Билл. Оно темно-красного оттенка, почти бардовое, напряженный гудок «bip» со звоном на конце. Образ: гудок и колокольчик. «Майн нейм из Билл». Мне не подошло бы такое имя.

Том – густое, сине-серое. Собранное в один клубок. Как мои дреды. Что-то, плюхающееся на кровать и остающееся там без движения… Я проваливаюсь в сон. Разговорник летит на пол.



Просыпаю все. Статую Свободы, которую мы мечтали приметить из окна, город, по твоим словам, похожий на игрушечный, стальной; солнце, океан. Я не просыпаюсь даже пристегнуться, – и сосед грубо переворачивает меня, закрепляет, наконец, ремень.

В глаза бьет яркое солнце. Раннее утро. Я кривлюсь и зажмуриваюсь, достаю влажные салфетки и пытаюсь освежить лицо, лимонная эссенция холодит припухшую кожу. Пассажиры друг за другом выходят из самолета. Я пристраиваюсь последним.

Снаружи у меня перехватывает дыхание. Воздух пахнет чем-то солоноватым, все шумит, все другое. У меня в голове тоже шумит, я прохожу со своим охранником в зал ожидания, и мы оба удивляемся: нас не встречают. Я смотрю по сторонам и замечаю людей с камерами и с символом BBC на одеждах. Я уже так привык за последний год, что шумиха обычно бывает по нашему поводу, что сейчас, в этой огромной чужой стране, где никому нет до меня дела, мне становится одиноко, очень хочется поёжиться от внутреннего холода. Я вчитываюсь в таблички встречающих с незнакомыми именами, и краем взгляда замечаю какое-то волнение на входе. Небольшую кучку с виду заторможенных, потерянных людей отводят в одну из комнат, некоторых поддерживают. Я понимаю, что что-то случилось, и, не отдавая себе отчета, вдруг бросаюсь почти бежать к выходу, за мной не поспевает охранник. Он что-то грубо кричит вдогонку, американцам режет слух, и они оборачиваются…

На пути мне снова попадаются испуганные лица и усиливают панику. Я выбегаю на трассу и останавливаюсь: передо мной огромный паркинг в рыжем песке, нескончаемый ряд навороченных автомобилей. Невидимая петля вдруг проскальзывает по моей трахее и отрывает что-то важное, несколько секунд я не дышу, а потом замечаю фигуру менеджера. Ветер пытается снять с него пиджак, он быстро идет в сторону аэропорта, но, увидев меня, останавливается, как вкопанный. Я не перевожу себе то, что прочел в его взгляде, и бегу мимо. Я уже слышу, как ты кричишь.

Крик перекрывает то ли ветер, то ли шум у меня в ушах, крик то звучит, то смолкает. Я пугаюсь. Я подлетаю к блестящему стальному автомобилю, который криво стоит на обочине, и на вдохе распахиваю переднюю дверцу.. И застываю.

Продюсер смотрит на меня из машины, как на приведение, и тоже застывает. Ты отбрасываешь его руку со рта и опять кричишь. Ты извиваешься, он еле удерживает тебя. Я не понимаю, что происходит. Продюсер выругивается. Он, стараясь перекричать тебя, кричит мне: «Что случилось?»

В горле пересыхает, я не могу ответить, только смотрю на вас обоих, недоумевая, почему я должен знать, что случилось с тобой.. Продюсер опять затыкает тебе рот и кричит в лицо: «Успокойся, придурок! Все в порядке!»

У тебя лицо мокрое от слез.

Две задние двери открываются. В одну просовывается медсестра в широких бело-желтых штанах и куртке, в другую менеджер, все они держат тебя, и женщина что-то вводит тебе в вену. Она быстро говорит на английском, я слышу: «Hospital, Hospital», продюсер отвечает ей: «Ес, ес». Ты лежишь наполовину на сидении, наполовину на полу.

Появляется мой охранник. Из разговора понимаю, что час назад разбился самолет, следовавший из Берлина до Нью-Йорка, на котором должен был лететь я.

Вы услышали об этом по немецкому радио, когда ехали в аэропорт. У тебя началась истерика прямо в машине. Ты рвался бежать. Тебя держали.

«Мы вдвоем не могли справиться!», - восклицает менеджер, - «Я говорил, что прежде чем паниковать, надо всё до конца выяснить, всякие ошибки бывают, но он ничего не слышал!»

Я медленно выдыхаю. Я прилетел на другом, чартерном рейсе с разницей в полчаса.

«Как нянька с ним возился», - пыхтит продюсер и осматривает предплечья: в некоторых местах ты его оцарапал, и там запеклась тоненькая ленточка крови.

Я опять выдыхаю, сажусь в машину. Я говорю, что это моя обязанность о тебе заботиться, я извиняюсь, я беру тебя на руки, как маленького: голову на согнутый локоть. Ты смотришь на меня снизу вверх мутными, слегка косящими глазами, ты смотришь ничего не видя, будто тебя ударили чем-то тяжелым, и во взгляде такое беспомощное отчаянье, что у меня щиплет в носу. Мне хочется закрыть тебя от всех. Мне страшно представить, что ты чувствуешь.



Машина легко трогается. Я смотрю, как над городом вдалеке встает солнце, а тебя в это время уносит лекарство, ты засыпаешь и становишься таким тяжелым, что трудно держать, кладу тебя пониже, на колено.

Продюсер раздраженно переговаривается с менеджером, жестикулирует и отбрасывает в нашу сторону солнечные зайчики от своих зеркальных часов, я вздрагиваю. Он говорит о том, что ты наверняка сорвал себе голос, о том, что ты глупый мальчишка, о том, сколько нервных клеток он на нас потратил, о том, что сегодняшний концерт отменить невозможно: в любой другой день мы рискуем не собрать зал.

«Это не Европа, это Америка», - произносит он, уничтожающе глядя мне в глаза.

Я отворачиваюсь к окну. Я замечаю железную сетку моста. Ты тяжело и хрипло дышишь, слышно, как воздух с шумом проходит в легкие, и выходит горячий, касаясь моей руки. Я вспоминаю, наблюдая за соседними автомобилями с незнакомыми людьми в салонах, как в период ломки голоса тебя заставляли петь, как ты не мог вытянуть нот, как ты хрипел на концертах, и как потом в какой-то статье написали, что вот, произошел ещё один случай платы за половую зрелость голосом, и что выхода не было никакого, кроме кастрации. Ты сказал мне тогда, что продюсеры, будь на то их воля, так и поступили бы и ещё лет десять делали на тебе деньги, как на уроде.

Мне становится очень больно. Мы въезжаем в город. Я смотрю в окно и действительно не вижу неба. Если концентрироваться на этом ощущении, то начинаешь задыхаться. Мне хочется поскорее приехать. Мне хочется, наконец, перестать ехать и посидеть в тишине. У тебя серые веки, хотя ты не накрашен. Я упираюсь лбом в стекло и дышу на него. На секунду там остается кружок пара и быстро тает.

Нам часто хотелось убежать, мы иногда говорили друг с другом об этом, как о несбыточной мечте, которая вскоре потеряет свое значение. А пока мы молоды, но не свободны.



Машина заезжает в гараж под гостиницей, и продюсер с менеджером тащат тебя на плечах до лифта. Мы поднимаемся в номер. Все раскидано. На часах семь утра, горничная ещё не убиралась. Тебя укладывают на постель, щупают пульс. Ты спишь. Я говорю, что всё, наверное, будет в порядке, если нам дадут несколько часов отдохнуть. Продюсер произносит, что у нас нет выбора. Концерт должен в любом случае состояться. А потом мы сможем спать хоть сутки. Он говорит это и уходит.

Я роюсь в своей сумке и нахожу сигареты. Курю и замечаю, что руки трясутся. На столе несколько листков с твоим почерком. Ты часто в своих текстах пишешь «Мы».

«Ну и что?», - говорю я себе шепотом, – «Мы однояйцевые близнецы!»

Я вспоминаю вдруг, как какая-то девушка, пообщавшись с нами, сказала, что мы похожи на чудовище о двух головах, когда отвечаем на вопросы вместе.

«По утрам у меня плохое настроение», - сказала она тогда. Мы ответили в унисон: «У нас тоже».

Мне иногда кажется, что это тюрьма. Что судьба, создавая нас, просто шутила. Я не могу представить себя одного в каком-то новом городе, с новой жизнью, у меня в крови, на подсознательном уровне оборот к тебе. Я повернусь,– и ты должен быть рядом. Иначе земля начинает уплывать из-под ног. Иначе всё рушится…

Не представляю жизни без тебя. Не хочу представлять.

У меня очень чешется голова, я запускаю руку в дреды, скребу и соображаю, что надо бы помыться. Но я боюсь уйти от тебя, вдруг проснешься.

Существует такое учение, что у каждого человека есть ангел. Он точная его копия, только без недостатков, и он всегда рядом. Я добавил бы к этому учению то, что близнец, который рождается вместе с тобой – и есть твой ангел. По крайней мере, если бы я думал об этом, то рисовал бы в воображении тебя. Я улыбаюсь, потому что, если ты подходишь для роли моего ангела, то я совсем не подхожу для роли ангела. Я ужасен.

Ложусь рядом с тобой поперек кровати и обхватываю обеими руками твою руку. Теперь, если ты проснешься, я обязательно почувствую. Я успокаиваюсь и несколько минут ни о чем не думаю. Мне хорошо.



Кажется, проходит совсем мало времени, как меня уже трясут. Я крепко уснул и не могу открыть глаза. Честно борюсь с собой, пытаюсь различить, кто будит, какой из продюсеров или менеджер. «Через три часа выступление! - говорит менеджер прямо в ухо, - Ты поговорил с Биллом?»

Открываю глаза и ничего не вижу. Прошу подождать минутку, иду в ванную и подставляю голову под струю ледяной воды. Она будит рассудок, стекает по шее, по груди. Я сразу бегу назад. Тебя уже трясут, ты просыпаешься. Успеваю подбежать и попасть в поле твоего зрения, может быть, на полсекунды раньше, чем мой фантом.

«Том?» - спрашиваешь ты меня и задерживаешь дыхание.

«Билл!» - выдыхаю я и бьюсь мокрой головой в твой живот, с каждым разом произнося это: «Билл, Билл, Билл!», - как ритуальную молитву, только бы не заплакал. Ты вдруг не даешь мне в очередной раз подняться, удерживаешь голову и прижимаешь к себе. Волосам больно. Я терплю. Твои пальцы на несколько бесконечных секунд застывают на моем затылке. Я слышу, как у тебя в животе гулко отдаются сердечные удары. Опять хочется спать. Вместо этого я мягко высвобождаюсь. Ты выглядишь таким же сонным: в Германии глубокая ночь. В Нью-Йорке ещё не стемнело.



Нас везут на саунд-чек. Продюсер радуется, что у тебя не пропал голос. Ты мало говоришь, стараешься сесть ко мне поближе. Мне кажется, что у тебя температура, но я заставляю себя не думать об этом. Мы завороженно смотрим из окна такси на бесчисленное множество огней. Красиво. Хочется выйти, побродить по улицам. Взять Георга с Густавом, которые с такими же квадратными глазами сидят рядом, выпить пива, послушать джем в каком-нибудь рок-кафе..

Ты вздыхаешь. У тебя не пропал голос, но понизился на полтона, как при простуде. На саунд-чеке поешь тихо и вяло. Все время оборачиваешься в мою сторону. Может, думаешь, что я исчезну? Я нервничаю, бью по струнам. Мы так и не поговорили об этом.

За час до начала приходит гример и долго с тобой работает. С макияжем ты выглядишь ещё более грустным, только волосы смешно зачесаны в разные стороны. Это похоже на издевательство, и я прокусываю щеку изнутри.

Продюсер недовольно тебя осматривает, ему, наверное, хочется взять карандаш и нарисовать тебе вечную улыбку. Но он находит другое решение.

Когда улицы города полностью охватывает ночная чернота, приходит высокий мужчина в строгом костюме. Из своего чемоданчика он достает шприц и наполняет его беловатой жидкостью. Я спрашиваю, что это, хотя у меня есть догадки. Ты на секунду устало закрываешь глаза. Резиновым жгутиком тебе перетягивают вену, вводят амфетамин, потом следы от укола замазывает гример. Твои губы начинают нервно подрагивать.

Я подхожу сзади и беру тебя за плечи. Мы долго смотрим друг другу в лицо через зеркало. Ты говоришь мне молча, что сможешь, раз я рядом.

Ты говоришь, что больше не боишься тухлых помидоров...
"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Ответить

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 1 гость