• Администратор
  •  
    Внимание! Все зарегистрировавшиеся Aliens! В разделе 'Фото' вы можете принять участие в составлении фотоальбома. Загружайте любимые фотографии, делитесь впечатлениями, старайтесь не повторяться, а через пару-тройку месяцев подведем итог и наградим самого активного медалью "Великий Фотокорреспондент Aliens"!
     

Рождественская интерлюдия {slash, AU, romance, light fluff, hurt/comfort, Том/Билл, PG-13}

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

Рождественская интерлюдия {slash, AU, romance, light fluff, hurt/comfort, Том/Билл, PG-13}

#1

Непрочитанное сообщение Aliena » 12 апр 2018, 17:56


Название: Рождественская интерлюдия
Автор: Nico-chan
Статус: закончено
Категория: Slash
Жанр: AU, romance, light fluff, hurt/comfort (правильнее будет сказать, что здесь только comfort)))
Размер: мини, ~3200 слов
Рейтинг: PG-13
Пэйринг: Том/Билл, однако Билла здесь зовут Габриэлем
Саммари: один рождественский день из жизни героев
От автора: Хочу подарить вам и себе эту рождественскую сказку, "интерлюдию" к макси "Бредущие по Гефсиманскому саду". Сказку - потому что потому что этим событиям нет места в основном таймлайне. То есть это рассказ про этих же героев, но он никак не повлияет на развитие сюжета и, к сожалению, в настоящем сюжете этого никогда не случится. Отношения – да, они будут похожи на те, что и здесь, конечно, будет общее в поведении и привычках, в их прошлом, но в настоящем рассказе у Тома не появится зрение до их Рождества. Этому этюду место только в наших фантазиях, но это не значит, что праздник отменяется)
"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

#2

Непрочитанное сообщение Aliena » 12 апр 2018, 17:57

Том сидел в гостиной с пугающе толстой книгой на коленях и кофейной чашечкой в руке. Кофе уже остыл, да и остался он лишь на дне осадком, но ученого это не беспокоило, и он по привычке иногда подносил чашечку у губам, морщился от противного вкуса, но не отрывал взгляда от книги.
Вдруг кто-то обхватил его руку, не давая уронить чашку, и в ней сразу стало тяжелее, а по комнате поплыл густой аромат свежесваренного кофе. Том поднял глаза и увидел улыбающееся лицо Габриэля.
– Доброе утро. Я звал Вас несколько раз, но Вы, кажется, целиком в науке, – он налил и себе кофе и присел на край столика напротив Тома.
– Да, увлекся немного. Спасибо за кофе, – Том с наслаждением вдохнул аромат и отпил. – Выспался?
– Да, – скулы Габриэля чуть покраснели, но он закончил, глядя Тому в глаза: – С Вами я всегда высыпаюсь.
Том кивнул и почувствовал, как к его собственным скулам приливает краска – один Бог знает от чего. Они часто спали вместе, иногда не только спали, но вне постели их отношения не переходили на сколько-нибудь иной уровень. Габриэль отказывался звать его на «ты» в другое время, помимо их близости. Однако, когда они спали вместе, ни одному из них не снились кошмары и никто не испытывал проблемы уснуть – это было достаточной причиной, чтобы, услышав в коридоре крадущиеся шаги и неуверенное «Том?» в оставленную приоткрытой дверь, просто приглашающе откинуть одеяло, а потом покрепче прижать к себе постоянно мерзнущего ночного гостя. Том не стал искать научное объяснение тому, почему и сам засыпал только после этого.
– Какие у тебя на сегодня планы? – спросил он, переводя взгляд на книгу, готовый снова погрузиться в ее мир.
– Завтра Рождество... Мы могли бы… поездить по магазинам и подготовиться к празднику.
– Угу, – у этого автора был довольно неординарный взгляд на возможные причины возникновения почечной недостаточности на ранних стадиях развития инсулинозависимого сахарного диабета, как результата гормональных сбоев в пубертатном периоде у юношей…
– Вы правда согласны?
– Угу.
– Тогда я иду переодеваться?
– Угу, – и метод лечения он практиковал нетривиальный; удивительно, что при такой положительной динамике его не внедряют шире в лечебные практики.
– И мы с Вами проведём целый день на шопинге в самый канун Рождества.
– Угу.
– Том!
– А? – Том с трудом оторвался от книги.
– Вы только что пообещали провезти меня по всем магазинам в Гамбурге, так что я уже иду переодеваться, да?
– Нет. Я не мог такого пообещать.
– Вот теперь я вижу, что Вы меня слушаете. Завтра Рождество. У нас в гостиной много места – мы могли бы поставить елку и презепио. На дверь нужен венок, светящиеся олени – во двор, рождественскую звезду – на окно. Кроме того, нужно купить гуся. И штрудель, и пряники, и еще…
– Нет.
– Нет – что?
– Нет – все. У нас нет маленьких детей, которым нужна была бы елка и все эти светящиеся гирлянды-огоньки. Да и мы не настолько религиозны. Это праздник верующих и лицемеров, вспоминающих о вере только раз в год.
– Это дань традициям.
– Это пустая трата времени и лишний мусор в доме. Займись лучше учебой.
Габриэль почти беззвучно вздохнул и поднялся.
– Как скажешь, – он собрал чашки и кофейник и тихо вышел.

«Как скажешь», а не «как скажете». Том какое-то время сидел так, глядя на один и тот же абзац, но так и не понимая, что в нем написано. Какое, к черту, Рождество? Что он еще выдумал? Ну праздничный стол – это еще понятно, но зачем ему елка, олени и… презепио? Это что вообще такое? Не надо им это. Подуется и отойдет. Сам потом поймет, что это все детство.

Но убедить себя почему-то не удавалось. Что-то было не так, не правильно. Габриэль мог бы долго уговаривать его, до тех пор, пока Том не согласится. Если ему что-то было очень нужно, он умел найти способ получить свое. То, что Габриэль так быстро сдался, должно было что-то значить, но Том не мог понять что. Он чувствовал себя виноватым, но не понимал, в чем именно его вина. Он попытался снова погрузиться в чтение, но мысли его были далеко, и наконец сдавшись, он отбросил книгу. Возможно, дело было в том, что у них было не так много поводов для праздников, и если Габриэлю так сильно хотелось украсить дом какой-нибудь блестящей ерундой – это было легко устроить, и не стоило его испорченного настроения.

Габриэль стоял на кухне, глядя в окно, но Том сомневался, что он что-то там видел. В этом году до сих пор было достаточно тепло, снег не лежал и Эльба еще не замерзла, но сейчас за окном носились огромные белые хлопья, и, кроме них, увидеть что-либо было невозможно.
Том стал за ним и обнял за плечи, Габриэль сразу же откинулся ему на грудь.
– Прости меня, – тихо проговорил Том, прислоняясь щекой к его щеке.
– За что?
Том слабо пожал плечами:
– За испорченное настроение?
Габриэль слабо улыбнулся:
– Бывает.
Оба какое-то время молчали, глядя на разыгравшуюся непогоду.
– Знаешь, я думаю, если поискать на чердаке, то мы найдем в старые игрушки фрау Гердты. Не уверен, что там будут светящиеся олени, но такая женщина, как она, наверняка скопила настоящие сокровища за свои почти сто лет. Вряд ли мы нашли бы такие в магазинах, разве что в антикварной лавке.

Габриэль повернул голову, чтобы ему было удобнее смотреть на Тома, несмело улыбнулся ему и вдруг прижался губами к его губам. Это было неожиданно: они никогда не целовались... вне постели. Иногда Том целовал его в лоб, в висок или в волосы, просто показывая, что он рядом и поддержит, что бы ни случилось, но никогда в этих поцелуях не было сексуального подтекста. Впрочем, его не было и сейчас. Скорее он напоминал робкий первый поцелуй – слишком долгий, чтобы его можно было принять за случайное касание, но слишком быстро промелькнувший, чтобы можно было его осмыслить.
– Спасибо, – прошептал Габриэль, отстранившись, и снова отвернулся к окну. – Ты ведь не оставишь меня с этими сокровищами наедине? – голос его был ровным, словно ничего особенного не произошло, но щеки пытали, как листья «рождественской звезды» в декабре.
– Не оставлю, если ты этого не захочешь. Идем, – Том потянул его на себя, уводя подальше от окна.
Оно странно действовало на Габриэля и Том не мог понять, нравится это ему или нет.

На чердаке фрау Гердты оказалось шесть коробок с игрушками и два мешка гирлянд. Искусственной елки, как и следовало ожидать, не было, зато нашелся венок из омелы с четырьмя углублениями для свеч и еще один – с красными ягодами, колокольчиками и бантом – на дверь.

Том бросил задумчивый взгляд на коробки с игрушками и, заметив, что Габриэль уже собрался украсить ими гирлянду из искусственных еловых веток, легко сжал его плечо:
– Поедем, нам все равно еще нужно купить гуся, на обратном пути купим елку.
Ради улыбки, которая появилась на лице Габриэля, Том ставил бы по елке каждый день.

В Гамбурге было так же людно, как он себе представлял. К счастью, Том теперь мог водить, и не было нужды толкаться в общественном транспорте, но половина улиц в центре была перекрыта из-за рождественских ярмарок, а на самих ярмарках, между магазинами и внутри люди перетекали нескончаемым потоком.
– Я… з-забыл, что бывает так людно.
Будь это кто-то другой, Том с радостью припомнил бы ему что-нибудь вроде «Ты сам сюда рвался», но поступить так с Габриэлем отчего-то не мог. Он осторожно приобнял его, заставляя уткнуться лбом себе в ключицу, и погладил по спине, как делал всегда:
– Твоя задача – покрепче держать гуся, как только найдем самого красивого. А я буду держать тебя и следить, чтобы с вами обоими ничего не случилось, договорились?– он почувствовал, как мальчишка усмехнулся ему шею и кивнул. – Вот и хорошо. Если станет не по себе, просто закрывай глаза, я буду вести тебя.
Габриэль кивнул снова, и Том вывел его на мостовую.

Это был первый год за много-много лет, когда Габриэль встречал Рождество в Германии, и вскоре Том убедился, что заставить Габриэля закрыть глаза хоть на минуту было невозможно. Напротив, он рассматривал все, словно это было привезено сюда с другой планеты. Щербеты, штрудели, пряники и марципаны, теплые носки, варежки, вязанные салфетки и платки на плечи... Но для Тома в этом не было ничего необычного.
– А что продается в это время в Генуе? – спросил он с искренним любопытством.
– Сыры, лакричные леденцы, панеттоне и пандоро – это такие рождественские кексы – и жареные каштаны… Определенно не носки и варежки – я видел снег только на вершинах гор с тех пор, как переехал в Италию. Сейчас в Генуе ходят в туфлях и ветровках.
– В таком случае, нам стоит приобрести по паре.
Габриэль улыбнулся и кивнул, но уже через минуту смеялся:
– Что? Нет. Я думал, Вы про носки, а не про варежки.
– И про носки, и про варежки, – Том с невозмутимым видом рассматривал товар в одной из палаток, прикидывая, как тот или иной цвет будет смотреться на Габриэле, и глянув на беззащитное горло в проеме куртки, добавил: – И про шарф.
– О нет, у меня есть капюшон. И сейчас не так холодно, – Габриэль застегнул замок до конца.
Том просто пропустил мимо ушей все возражения, расплатившись за молочно-белый шарф из тонкой мягкой шерсти.
– Даже не спорь, – предупредил он, расстегивая куртку Габриэля и повязывая ему шарф.
Взгляд невольно скользнул от тонкой шеи к острому подбородку и губам, и Тому пришлось заставить себя отвести взгляд.
– Чему ты улыбаешься?
– Не помню, когда в последний раз кого-то беспокоило, как я одет.
Том внимательно изучил его лицо и ухмыльнулся:
– Ты выглядишь слишком довольным, наверно, стоит купить тебе и шапку. – И засмеялся, почувствовав возмущенный тычок.

Темнело в это время года рано; все палатки, уличные украшения и витрины светились праздничными огоньками. С разных сторон были слышны рождественские мотивы от «Jingle bells» до рождественских гимнов. Весело звенели колокольчики на дверях магазинов и кассы. Сновали прохожие с коробками в яркой оберточной бумаге. Но самым волшебным и сказочным из всего этого было разрумянившееся, не прекращающее улыбаться лицо его спутника, и Том, хотел того или нет, признавал, что, возможно, в этом году и для него Рождество может стать чем-то иным, не похожим на все прочие прошедшие праздники.

Вернулись домой они под вечер. Елка в кадке уже ждала их у порога – Габриэль выбрал самую большую, поэтому пришлось заказать ее доставку. Том не был против: он видел, как каждый рождественский огонек отражается в огромных, обычно темных, словно омуты, глазах мальчишки, и хотел, чтобы сегодня их было как можно больше. Может быть, тогда, в отличие от рождественских огней, Его глаза так и останутся гореть после того, как закончится праздник.

– Я хотел бы, чтобы сегодня у нас был глинтвейн. Вы не против?
– Глинтвейн? – брови Тома чуть приподнялись, но он лишь внимательно посмотрел на напрягшегося Габриэля и просто кивнул: – Тогда нам нужен котелок.

Ель отогрелась – в гостиной стоял легкий аромат хвои, а вскоре по дому поплыл едва уловимый запах запечённых яблок – из кухни, и к ним добавились сладковатые и дразнящие ароматы корицы и апельсина. Том заваривал в красном вине приправы, как и положено для традиционного напитка в стареньком котелке на открытом огне камина. Возможно, кто-то сказал бы, что с его стороны предосудительно позволять Габриэлю пить его, но… в свои шестнадцать Габриэль был взрослее, чем некоторые в двадцать шесть, и если в чем и не нуждался, так это в советах и нотациях.

Помешивая свое варево, Том смотрел, как Габриэль украшает елку игрушками, пряниками и конфетами. В шести ящиках елочных украшений было из чего выбрать. Том не был бы против, даже если бы Габриэль решил повесить их все – лишь бы это доставило ему удовольствие, но сам Габриэль придирчиво выбирал самые красивые, и каждая игрушка на елке была уникальной.
– Хотел спросить тебя, что такое презепио?
Габриэль повернулся к нему и мягко улыбнулся:
– Это рождественские ясли. В Италии в каждой витрине и в каждом окне выставляют фигурки, которые представляют сцену рождения Иисуса – Марию, Иосифа, ясли и младенца, ослика, вола и овечек. Иногда добавляются волхвы, первыми увидевшие звезду и принесшие дары, ангелы, другие одаривающие – простые люди с рыбой, овцами, рожью… В Генуе у меня были все эти фигурки и даже хлев и котелок на искусственном огне. Без них не обходится ни одно Рождество, младенца прячут до наступления, и только в ночь на двадцать пятое декабря он появляется в яслях. Но здесь я такого не видел.
Том просто кивнул. Он снял с огня котелок и разлил вино по двум глиняным кружкам.
– Держи, – протянул он одну Габриэлю, и когда тот взялся за кружку, обхватил его руки своими, внимательно глядя ему в глаза. – После ужина я приготовлю глинтвейн с ромом. Я знаю, что тебя не нужно спрашивать, знаешь ли ты, что делаешь, но постарайся хорошо поесть, ладно? – он криво усмехнулся и добавил: – Я хотел бы вручить подарок, когда ты в сознании.
– Не беспокойся. Я не планирую наутро забыть этот вечер.
Снова на «ты». Том чувствовал, что это обращение может стать для него чем-то вроде фетиша или пароля. Он посмотрел на улыбающиеся губы и почувствовал, как нестерпимо хочется прижаться к ним, почувствовать их вкус до того, как они коснулись горячей жидкости глинтвейна, запомнить его, а потом сравнить, поменялся ли их вкус через миг, через час, через день. Он отпустил Габриэля, отступил на шаг и закрыл глаза ладонями – спасительная темнота.
– Вам плохо? – обеспокоенный Габриэль сделал шаг к нему, но Том лишь помотал головой.
– Пожалуйста, Габриэль, иди… иди посмотри, как там гусь.
Том слышал, что Габриэль еще какое-то время колебался, а затем поставил свою кружку на стол и вышел.

Насколько все было проще, когда он был слеп. Не открывая глаз, Том отступил к креслу и сел.
Такое иногда случалось с ним теперь, но он не давал себе все усложнить. Не хватало еще напугать мальчишку. Сейчас Габриэль ему доверял – Том всегда держал себя в руках, что бы ни случилось, но если он начнет творить все, что взбредет в голову… Должно быть хоть одно место и хоть один человек, где и с кем Габриэль будет чувствовать себя в безопасности, и собственные сумасбродные порывы Тома не стоили спокойствия Габриэля.

– Гусь уже готов.
Голос Габриэля. Тому всегда нравился этот голос – чистый, глубокий, богатый на интонации. Он научился угадывать по нему настроение обладателя и знал, что сейчас Габриэль был чем-то расстроен, но не хотел этого показать. Это было слышно не в интонациях, просто голос чуть тише, чуть тоньше, чуть… безрадостнее, чем его обычная даже ничего не значащая болтовня, несмотря на напускную бодрость. Том открыл глаза и посмотрел на Габриэля, старательно улыбающегося ему у двери – так и есть. Черт возьми, что он делал не так?

Том знал один надежный способ, который всегда работал. Им нельзя было пользоваться слишком часто, но сейчас – почему бы нет? Он поднялся из кресла, подошел к Габриэлю, обнял его и надолго прижался губами сначала ко лбу, затем, чуть короче, к переносице и, наконец, совсем на миг – к уголку губ. Теперь улыбка Габриэля была более искренней, и Том чувствовал, что его обнимают в ответ.
– Тогда идем.

В этот вечер Габриэль ужинал с аппетитом и удовольствием, что случалось очень редко. И много улыбался. Тому. В этой улыбке не было кокетства или чего-то неправильного, но отчего-то она заставляла Тома отводить глаза. Вполне возможно, с самим Томом сегодня что-то было не так. Они практически постоянно проводили время вместе – ни один не чувствовал себя спокойно, не ощущая в комнате присутствия другого, не слыша дыхания, движения… Но обычно каждый утыкался в свою книгу, перебрасываясь лишь ничего не значащими фразами о прочитанном, о планах или о событиях в мире. Или, возможно, это Том утыкался в книгу, лишь бы не смотреть на руки, губы и в глаза собеседника, и сейчас этой книги Тому очень не хватало.

И стол в столовой был слишком большим. Обычно они ели на кухне, почти касаясь бедрами и локтями, сейчас же, хотя и сидели на одной половине стола, Том не мог дотянуться до Габриэля, и уже чувствовал, что ему этого не хватает, что ломит руки, что не может сосредоточиться на разговоре, пока не сможет обнять его. А ужин как назло не кончался. После гуся был штрудель с яблоками, и щербет, и пряники с чаем… но Том даже не мог сказать, что он ест и нравится ли ему. Наконец, Габриэль предложил перебраться в гостиную, потому что скоро полночь и можно будет обменяться подарками, и Том едва удержался от того, чтобы вскочить из-за стола.

Он специально сел на диване, оставив побольше места, надеясь, что Габриэль сядет рядом, но тот прошел мимо, намереваясь опуститься в кресло.
– Габриэль, ты не… – Том замолчал и запустил руку в волосы.
Что он хотел сказать? Не сядешь рядом со мной? Не обнимешь меня? Габриэль выжидающе смотрел на него, но Том не мог понять, что еще было в этих глазах. С тех пор, как его зрение исчезло, а затем снова вернулось, Том не мог полагаться на него, оно его скорее сбивало, чем помогало. Он прикрыл глаза.
– Что, Том? – в голосе Габриэля была надежда, но на что?
Том лишь покачал головой:
– Ничего.
Габриэль тихо вздохнул и сел где собирался.
– Ты еще хочешь глинтвейна с ромом? – спросил Том, когда молчание стало невыносимым – сидение на диване потеряло всю свою привлекательность, а у камина сам Том будет ближе к Габриэлю.
– Да. Если Вы успеете его приготовить. До наступления рождества осталось пятнадцать минут.
– Успею.
Том принес все необходимое и снова поставил котелок на огонь.
Габриэль был всего в шаге от него, можно было всего лишь протянуть руку, но Том не мог найти для этого повода. Свет был выключен, горели лишь гирлянды и огонь в камине. И в этом неверном свете глаза Габриэля казались поистине бездонными. Он внимательно следил за Томом и иногда чему-то улыбался, будто видел что-то большее, что Том хотел от него скрыть. Том от этого взгляда чувствовал себя почти голым и уже ждал, когда, наконец, нагреется чертов напиток, пробьют проклятые часы и закончится этот вечер. Может быть, тогда, лежа в своей кровати, он услышит тихие крадущиеся шаги в коридоре, привычно отбросит одеяло и, наконец, обнимет его. Потому что только тогда все станет правильно, все станет так, как должно быть. Почему в остальное время все должно быть так сложно?
– Том. Кипит.
Габриэль присел рядом с ним и поставил на пол кружки. Том налил в них вино, но поднимать не спешил. А почему в остальное время все должно быть так сложно? Габриэль сидел совсем рядом, касаясь его локтем. Испугается ли он? Том повернулся к нему, внимательно глядя в глаза, а затем перевел взгляд на его губы. Он видел, как Габриэль задышал чаще, как дернулся кадык, когда он сглотнул, и понял, что уже выдал себя и думать, испугается ли Габриэль, уже поздно. Его собственное сердце забилось сильнее. Он снова посмотрел Габриэлю в глаза, отмечая зрачки, почти целиком закрывающие радужку.
– Если боишься, можешь уйти, – прошептал он, сам почти не слыша своего голоса.
– И не подумаю.
Губы Габриэля шевельнулись, но Том не был уверен, правильно ли он расслышал. Он просто медленно наклонился вперед, не отрывая взгляда и коснулся этих губ – раз, затем другой и, наконец, прижал его к себе, целуя по-настоящему, как хотел уже давно, отмечая лишь, что руки Габриэля обвились вокруг его шеи, а сам он отвечает на поцелуй почти так же жадно, как целует его сам Том.
Габриэль дрожал в его руках, но Том был уверен, что это не от страха – он и сам дрожал, хотя не помнил уже, когда в последний раз его охватывала такая дрожь – дрожь волнения. Не помнил, когда он в последний раз целовался так, что не мог оторваться, когда ему было все мало. Он запустил руки под тонкий свитер и услышал, как Габриэль взволнованно выдохнул и простонал ему в рот. Том прижал его еще крепче, и в этот миг начали звонить часы. Оба только улыбнулись, а поцелуй стал более тягучим, но от этого не менее пылким. С последним ударом Том оторвался и, серьезно глядя в глаза Габриэля, прошептал:
– Я хочу, чтобы ты спал со мной. Сегодня и всегда.
Габриэль мягко улыбнулся ему:
– Это твое рождественское желание?
Том кивнул.
– Хорошо.
– А какое у тебя?
– То, что я хотел загадать только что сбылось, а других у меня нет. Счастливого Рождества, Том.
– Счастливого Рождества, Габриэль, – прошептал он, снова приникая к его губам.



Конец

"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Ответить

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 1 гость