• Администратор
  •  
    Внимание! Все зарегистрировавшиеся Aliens! В разделе 'Фото' вы можете принять участие в составлении фотоальбома. Загружайте любимые фотографии, делитесь впечатлениями, старайтесь не повторяться, а через пару-тройку месяцев подведем итог и наградим самого активного медалью "Великий Фотокорреспондент Aliens"!
     

Все остальное {het/slash, RPF, drama, group sex, R}

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

Все остальное {het/slash, RPF, drama, group sex, R}

#1

Непрочитанное сообщение Aliena » 11 апр 2018, 22:27


Название: Все остальное
Автор: Корина
Категория: het, slash
Персонажи: Том, Билл, несколько ОЖП
Рейтинг: R
Жанр: драма, group sex
Размер: midi
"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

#2

Непрочитанное сообщение Aliena » 11 апр 2018, 22:30


* * *


Том был зол. Если быть точным, он был зол уже пару месяцев, но все предыдущее не шло ни в какое сравнение с тем, как он был зол сейчас, в эту секунду, глядя в невинно распахнутые и чистые – как прозрачное, блядь, стекло – глаза пьяного Листинга.
- Она мне нравится, - обезоруживающе констатировал тот, и Том поймал себя на желании размахнуться и вышибить ему пустоту из того места, где по идее должен был находиться мозг.
На очень знакомом желании, которое никогда раньше не было настолько отчетливым.
- Еще один глоток, и тебе понравится уже кто угодно, - сквозь зубы процедил он.
Георг улыбнулся счастливой улыбкой пьяного идиота и оперся спиной о стену, мечтательно скользнув взглядом по потолку клубного туалета. Не то чтобы Том его ненавидел, нет, но в это мгновение показалось – вся жизнь сложилась бы одним чудо-паззлом, как по щелчку, не крутись рядом эта неловко дружелюбная тварь, способная в особо нужные моменты быть так не к месту.
- Она мне нравится, - повторил Листинг с таким видом, словно его заявление должно было снять все претензии Тома уже само по себе. – И она хочет, чтобы я показал ей вид из окна в моем номере.
Блядь, да я без тебя вижу, чего она хочет! – чуть не заорал Том, бессильно сжимая кулаки. Ей похуй, тебе похуй, мне – нет! Какого тогда...
- Ее не только твой номер устроит, - прошипел он вслух.
- А тебя устроит любая в этом гадюшнике, - неожиданно парировал Листинг.
Том вскинул было быстрый взгляд, аж сердце перехватило – неужели допер и все это назло? – но глаза Георга оставались младенчески расфокусированными. Судя по всему, попытка Тома по-мужски попросить его, как ближайшего, можно сказать, друга, практически соратника, перестала быть похожей на допустимые между друзьями просьбы еще реплик пять назад, и вечно покладистый Йорки отреагировал на негласно запрещенное между ними силовое давление. А не на какие-то собственные догадки, которым и взяться неоткуда – сроду Листинг наблюдательностью особой не страдал. Да и не помогла бы она ему тут. Наблюдательность.
- Не любая… - мрачно пробормотал Том, с силой растирая лицо ладонями, когда за Георгом захлопнулась дверь, на миг впустив в сверкающий кафелем туалет грохочущий гвалт из танцзала, словно кто-то крутанул ручку громкости – туда и обратно.
Блядь. Блядь, а. Вот – блядь! Не любая.
Как только вот объяснить это тому, кто твердо уверен – Том Каулитц трахает столько баб, что критерии отбора для него слишком расплывчаты? Тогда как на самом деле выбор настолько мал, что Том мог бы сосчитать по пальцам, сколько раз за все эти годы в суматохе вечно скачущих вокруг алчущих, жаждущих и готовых на все девиц получалось – попадать? Не то чтоб в точку, конечно. В точку все равно невозможно. Наверное.
Вторая Линн еще не родилась, криво усмехнулся Том.
Ручка громкости крутанулась еще раз, впустив чей-то гомон, и это означало – хватит подпирать собой стены, блаженное одиночество кончилось. Сцепи зубы и вали к своим, Каулитц, считай, что ты вообще не увидел ее сегодня, а надежды на иное завершение вечера так и остались надеждами. Это была обычная модная тусовка с обычными телками, где, как всегда, тебе не глянулось ничего, и сейчас ты вернешься к столику, скучающе поваляешься на кожаных креслах, выпуская дым в потолок, и сделаешь то, что делаешь каждый раз, когда приходишь в подобное заведение. Решишь, устроит ли тебя сегодня действительно любая, или повод выдать Биллу лишний козырь против себя пока еще не стоит разрядки и пары скомканных оргазмов – ничего по сравнению с тем, чем мог бы закончиться вечер.
Захлопывая за собой дверь туалета, Том понимал, что попытка успокоиться пошла прахом – он был до бешенства зол. На Листинга, которого черт дернул натолкнуться сегодня именно на то, чего он точно не стоил – уж Том в этом разбирался. На чертова, блядь, мать его, идиота Листинга, и на чертовы командные принципы, согласно которым, ну никак нельзя подсесть к парочке, вызывающе теребя пирсинг, глядя девице прямо в глаза и игнорируя треклятого Георга нахрен, ломиться напропалую – пусть сама выбирает. Том дал бы ей понять, что выбор в данном случае очевиден. И она бы сдалась. У таких глаз наметан – не хуже, чем у самого Тома. Подобное к подобному, когда так старательно ищешь – не перепутаешь, и она выбрала бы его, а не недоделанно-романтичного увальня Йорки, который годится, только когда для таких, как она, ничего действительно стоящего вокруг нет.
И почти полгода поисков закончились бы сегодня. Плевать, что – всего на одну ночь, Том и дольше бы прикидывался снисходящей до почти любой встречной юбки сволочью и ждал, если бы сегодня ему повезло. Потому что даже, блядь, самой распоследней сволочи хоть иногда необходимо поднимать башку и глотать, глотать долгожданный воздух, напитываться им до конца, до беспамятства, отпускать себя и позволять себе то, ради чего он и живет каждый день. После этого в любое дерьмо опять нырять можно. Уже веришь, что до следующего глотка доживешь.
За столиком, ритмично и неторопливо постукивая концом незажженной сигареты о край пепельницы, заложив ногу на ногу, сидел Билл – он лениво переговаривался все с той же блондинкой, которая отиралась возле него, когда Том уходил. Густава рядом не было – видимо, вернулся в гостиницу, как всегда, раньше остальных. Листинга с его пассией тоже не наблюдалось, наверное, прыгали на танцполе. Впрочем, Том сомневался, что такая девушка будет тратить время на танцы, когда партнер уже выбран.
Подавив желание походя пнуть кожаный пуф, он бухнулся напротив брата и закинул руку на спинку дивана, изо всех сил стараясь хотя бы придать себе отстраненный вид. Наманикюренные пальцы Билла поглаживали фильтр сигареты, притягивая взгляд, будто намагниченные – отточенность, неторопливость и барская, с ленцой такая скучающая холодность, Билла не интересовала ни эта блондинка, ни этот клуб, ни эта жизнь, казалось. Том закусил губу и мстительно подумал, что охаживающей брата девице сегодня тоже охренеть как не повезет. Он разговаривает с ней только потому, что не любит торчать в одиночестве, не любит, когда на него никто не смотрит, и не любит подолгу молчать, а диалог любой продолжительности и степени включенности одинаково не означает для очередной соискательницы ничего, как бы ей ни хотелось думать обратное.
Впрочем, чем там думать, мрачно подумал Том, оглядывая затянутую в шикарное платье блондинку. Пустоголовка. Таким хоть в глаза плюй, все равно будут цепляться за руки и силиться продлить разговор – Билл за спиной обзывал их «мартышками», и слово всегда означало именно это. Пустоголовость. Пока Биллу нужна компания, он будет слушать треп и вставлять то неудобно колкие, то рассеянные, почти подающие надежду фразы, цепко держа на крючке, скучающе поигрывая, как сытый кот с невкусной мышью, и все закончится в ту секунду, когда он поднимется, чтобы уйти. А восторженная девчонка, так и не догадавшаяся, что ничего и не было, сама придумает себе, почему продолжения не последовало.
Том знал таких, слишком хорошо знал – с ними работала только жесткость, завуалированная под внешнюю вежливость. И, кстати, с ними получался самый отвратительный трах. Они всегда хотели не того, на что соглашались, до истерики пугались настойчивости и никогда не понимали, что значит – заткнуться вовремя.
И таких было большинство. Большинство – и хоть завыбирайся ты из этой толпы, они все, как штамповка. Наверное, Билл прав в том, что никогда не снисходит до них. Ну, почти никогда.
Том вздохнул, откидывая голову. Он только теперь осознал, насколько пьян и как сильно устал. Пить больше не хотелось. Смотреть на Билла вообще было невмоготу – теперь. После того, как измученный ожиданием Том вдруг наткнулся посреди этого сборища вампиров шоу-бизнеса на то, что искал, а все тщательно скрываемые им столько месяцев от себя, чтобы не рехнуться, картины вдруг полезли наружу и уже распирали башку, отзываясь под кожей сладкими вспышками – вдруг оказалось, что Листинг уже застолбил позиции. И не получилось ни споить этого идиота, ни уговорить по-хорошему – ну не драться же с ним? Том подрался бы, не раздумывая, оставайся в нем хоть капля сомнений, что реакция Билла после этого не перечеркнет вообще все – подобных выходок он не прощал. Черт, ну почему Йорки приспичило потрахаться именно сегодня? И – именно с ней? Полный клуб же баб, этому придурку все равно похрен, с какой именно.
А даже если и не похрен, то не настолько, как ему.
Том и не представлял, до какой степени истосковался за эти несчастных полгода. Пока не увидел эти глаза в толпе, этот взгляд – он из тысяч его узнавал, только от него будто в жар и одновременно в холод кидало, стыдным предвкушением, жарким. Возможностью. Взгляд той, которая оценивает – а устроит ли меня то, что – нет, даже не ты предложишь, а – я смогу взять сама? То, что у тебя есть, парень.
Когда-то Том думал, что это единственное, что должно быть во взгляде, радостно беря в оборот каждую, в ком чуял способность брать и оценивать – заработав славу любителя женщин постарше, к слову – и напарывался при этом не раз на такой пиздец, какого и в страшном сне представить не мог. Хорошо, что все не успевало зайти далеко, уж слишком тонким и важным для него был вопрос, и Том обхаживал выбранную девушку до последнего, пока не убеждался, что – можно. Получится. Только тогда решался сделать следующий шаг и потащить ее в койку.
Хотя, вообще-то, вопрос – кто еще кого тащил.
Невозможно описать словами, что конкретно заставляло Тома реагировать, как сигнальный маячок – оглянись, это оно. Целый набор качеств, пучок неясных ощущений – девушка должна любить игры в спальне, должна быть раскрепощенной, должна думать о Томе, а не о себе. Ценить удовольствия и не быть, ни в коем случае не быть слишком внимательной, зацикленной на добывании информации – любых мелочей о близнецах Каулитц. Именно на этом Том горел десятки раз. Таких женщин и близко нельзя было к себе подпускать – они приглядывались, рассматривали, шныряли и вынюхивали, даже когда лежали в постели, раздвинув ноги, или отвечали на страстный поцелуй перед тем, как позволить расстегнуть себе лифчик.
И среди «дам постарше» таких тоже было большинство.
Возрастные категории не работали – в конце концов, почти любая из поклонниц, ошивающихся сейчас вокруг близнецов, была старше, чем когда-то Линн. Но поклонницы либо оказывались пустоголовками, либо маниакально приглядывались ко всему, запоминая каждую мелочь, чтобы потом вдоволь нахвастаться увиденным, досочинив половину. Том потратил не один год, испробовав множество вариантов, пока не понял, что подавляющая часть девиц может отсеиваться в первые пять минут. Не нужно даже проверять на практике – есть куча признаков, по которым отрицательный результат предсказывается заранее.
А «просто секс», как ни странно, для него почти никогда не стоил затраченных сил и времени. Как и для Билла. И неважно, какое количество женщин перебывало в постели Тома за эти годы. Билл ничего не понимал и только и делал, что неверные выводы – впрочем, Тома это устраивало, потому что если чего-то он и боялся до дрожи, до подступающих к горлу спазмов ужаса, так это того, что однажды Билл таки сложит картинку. Именно поэтому Тому подходила не любая женщина, а только та, которая сумеет повести себя – правильно.
Что касается отношения Билла к происходящему, Том колебался недолго. На одной чаше весов – распирающая, сладкая свобода ощущения себя собой, а на другой неприязнь брата к твоему нескончаемому донжуанству. Но, в конце концов, не к тебе же всему целиком. Так что выбор был очевиден.
В том, что касалось встреч на одну ночь, Том понимал брата лучше, чем кто-либо. Он не был уверен, что именно дает Биллу случайный секс, но по косвенным признакам наутро после редких случаев, когда секс все же бывал, приблизительно представлял – такое же ничего, что и ему самому. Билл становился едким и молчаливым, группиз разочаровывали его, вот и все. Пусть даже снимали стресс и давали разрядку, эта разрядка плохо котировалась на фоне гадливости по отношению к тому, что ни в какую не хотелось путать с действительно настоящим.
Если что-то и давало Тому силы перебирать и искать, не гнушаясь репутации бабника и неприкрытого недовольства брата, так это уверенность в том, что и для Билла тоже существовало кое-что настоящее. Правда, эта мысль как-то слишком близко граничила с тем, что Билл, следовательно, не так уж и врет, повторяя про ожидание своей великой любви, а признавать это правдой Тому не хотелось никогда.
Наверное, единственное, чего бы он точно не перенес, так это того, что такую любовь когда-нибудь Билл мог и найти. Для Тома это стало бы катастрофой.
Сидящий напротив Билл фыркнул и рассмеялся, отмахиваясь от своей раскрасневшейся оживленной блондинки, та отчаянно жестикулировала, видимо, рассказывая что-то забавное, и Том, глядя на них, снова ощутил закипающую внутри волну горького, упрямого бешенства. Господи, ну почему – нет? Растревоженные картинки упорно не хотели снова послушно скрываться, они рвались наружу и требовали, исходили криком – почему нет? Потому что он настолько пропащая, размолоченная в пыль уже под нескончаемыми масками тварь, что даже минуты желаемого ему теперь не положено? В конце концов, он ведь не хочет ничего плохого. Никогда не хотел.
Злость туманила голову, напрочь выветривая хмель, и Том бесповоротно трезвел, как всегда, когда впадал в ярость. Билл бросил на него быстрый взгляд – даже не беспокойство, но внимательность, что еще способен выкинуть перепивший чокнутый братец – и, наверное, это и стало последней каплей. Не хочу, вдруг со всей голодной отчаянностью понял Том. Приглядываться еще полгода и искать – не хочу.
В конце концов, они все мне обязаны, тысячу раз проклятые девки эти, я им такой повод для фантазий даю, им же похуй всем, чем я плачу за то, чтобы они могли подрочить на ночь, глядя на плакат со звездными близнецами. Они все мне обязаны, до единой. И я больше не собираюсь скручивать себя в узел.
Билл припечатал пустым бокалом о стол и поднялся с дивана, Том наблюдал за ним со спокойствием шагающего с крыши вниз мазохиста. За движением руки, подхватывающей пиджак и перебрасывающей его через локоть, за мгновенно вскочившей следом за Биллом блондинкой. За тем, как брат делает шаг и, наклоняясь, недобро хватает Тома за плечо.
- Мы уходим.
Как приговор – это не обсуждается, просто Билл так решил, а, значит, Том тоже встает и послушно тащится следом.
Тот выпрямился и перевел взгляд ему за спину.
- Девушка с тобой? – спросил он достаточно громко, чтобы блондинка услышала.
Ты охуел? – утомленно удивились дрогнувшие глаза Билла. Девица была ему не нужна. Разумеется.
Том улыбнулся, отодвигая Билла с дороги.
- Вы позволите? – галантно подставляя локоть.
Давно привычный набор слов, улыбок и взглядов – конечно, она только дернулась, забирая с дивана сумочку. Пальцы Билла на плече превратились в мертвую хватку.
- Том, ты пьян как свинья, - прошипел он брату в ухо. – Сделай одолжение, хотя бы сегодня избавь меня от твоих пробля…
- Черта с два, - почти беззвучно ухмыльнулся Том, подталкивая девицу к выходу.
Он не оглядывался. То, что Билл идет следом, с каждым шагом все больше мрачнея, он знал и так.

* * *


Ее звали Линн, она училась двумя классами старше, и Том в жизни бы не подумал, что у него может что-то быть с такой девчонкой, как она. То есть – безусловно, он думал, и даже порой представлял в картинках, но все это не имело никакого отношения к реальности. К тому, что и впрямь могло когда-либо осуществиться. Том и сам отказался, наверное, если бы даже вдруг так сложилось, как он себе напредставлял – перед такими он слишком робел.
Но сложилось не так – был просто пьяный душный вечер в почти чужом уже городе, бывшем когда-то своим, куда приезжаешь вроде бы надолго, но точно знаешь, что это – пауза, перерыв, а потом ты вернешься туда, где всего этого, оставленного в прошлом, не существует. Тому было почти пятнадцать, он был счастлив наконец-то избавиться от вечных присматривающих взглядов, и с удовольствием нажирался почти всю вечеринку.
Он не помнил, откуда она взялась – незнакомка, с которой постоянно сталкиваешься в школьных коридорах, и потому думаешь, что вы знакомы, а, оказавшись на крыльце с одной сигаретой на двоих, понимаешь, что не знаешь и имени, потому что друг с другом вы ни разу в жизни не разговаривали. Он не помнил, что было дальше, откуда взялся Билл, кто конкретно с кем из старших парней подрался, и почему в итоге разозленная Линн психанула и хлопнула дверью, отправляясь домой, а они с Биллом смылись вместе с ней.
Зато Том отлично помнил, как они ржали посреди дороги неизвестно над чем все втроем, складываясь пополам, и Линн швырялась в Билла сумкой, а он уворачивался и продолжал возбужденно тараторить, не сводя с нее блестящих глаз, невозможно какой-то уверенный и завораживающий в свете уличных фонарей. И как Линн в итоге села на тротуар, переводя дыхание, и сказала, что они охуительные. Сказала так, что Билл задрал нос и, запихав руки в карманы, хмыкнул беззастенчиво, как он умел – Том тащился от таких его жестов просто – и потом почему-то оказалось, что они уже не провожают ее, а идут угощаться бренди ее старшего брата, который все равно сегодня где-то черт знает где, и Линн дома скучно, и не заканчиваться же вечеру, который только что начался.
Они валялись на широком диване втроем перед телевизором в полумраке, пили этот бренди прямо из бутылки и курили по одной на троих, передавая сигарету по кругу. Том забирал ее из тонких пальцев Линн и затягивался, а потом почти наваливался на девушку всем телом, чтобы дотянуться до брата. И, пока Билл курил, Том чувствовал ладонь Линн на своей спине – или на груди, или на животе, теплую, так спокойно ложащуюся, сперва поверх ткани, а потом под футболкой – и незаметно поглаживающие кожу пальцы. Эти касания будоражили, заставляя продлевать мгновение, прижиматься ближе – за ними будто маячило что-то невыразимо, нескончаемо притягательное, от чего теплело внизу живота и хотелось обязательно заглянуть дальше и узнать, что же это.
А еще сладко тянуло ощущением, что он сейчас, получается, нарушает, действительно нарушает их главное братское правило – и при этом его не в чем упрекнуть. Он не виноват в том, что возбужден, и не обязан немедленно уходить. Потому что он с Линн, и то, что Билл рядом, и тоже – с Линн – создавало непрошибаемый тупик, о который с треском разбивались все правила.
Том имел право быть с девушкой. Телки это святое. Он не имел права тащиться со своим возбуждением в комнату Билла, по любой причине, хоть хвастаться победами, хоть злиться на девчонок или жаловаться на них же, и тот тоже это знал – он бы достал Тома подколками и стебом, вытвори брат и вправду однажды подобную глупость.
Впрочем, Том был уверен, что на его месте сделал бы то же самое. Вплоть до этого вечера, до текущей секунды он был уверен в этом на все сто. Смотреть вместе порнуху, подглядывать за девчонками в раздевалке или рисоваться перед конкретной девушкой – совсем другое, не то же самое, что – валяться в замкнутом пространстве собственной комнаты вдвоем, облизывая пересыхающие губы и ерзая на покрывале от желания. Вопреки уверенности большинства друзей, они никогда не дрочили вместе. Это было личным во-первых, неправильным во-вторых и давало бы каждому слишком широкое поле для самоутверждения на брате в-третьих. Их кодекс взаимоотношений такого не предусматривал. Точнее, кодекс Тома. Слишком закрытый и потому куда легче контролирующий себя Билл не упустил бы шанса посмеяться над ним. Наверняка бы не упустил.
С девчонками Билл вообще всегда был смелее, пусть боялся не меньше, но у него получалось придавать себе независимый вид, заставлять смотреть себе в рот, пока он чесал языком и красовался. Это выходило у него прямо-таки завораживающе непринужденно. Билл мог добиться внимания, просто пожевывая травинку и глядя кому-то в глаза. Он просто был тем, кто умел нравиться и увлекать, и Том, глядя на него, мог только исподволь обезьянничать, понимая, что у него все равно выходит не так. Но в целом тоже выходит, особенно, пока дело не заходит дальше болтовни.
Впрочем, брату необязательно было об этом знать – если перед кем-то Том и хотел бы казаться круче, чем был, так это перед ним, таким свободным, таким естественно привлекательным. И поэтому сам бы никогда, ни за что не позволил Биллу увидеть себя распластанным от возбуждения и беспомощным, зависимым от чужой реакции, как новорожденный щенок.
Сейчас же все становилось с ног на голову – возведенная между ними стена, делившая их потребности на бытовые и личные, никуда вроде бы и не делась, но словно становилась прозрачнее. Они все равно не делали ничего предосудительного вместе – каждый всего лишь лежал рядом с девушкой, и при этом именно эта девушка была такой, что делить ее казалось глупым даже в фантазиях. Том даже не был уверен, что не сбежал бы под любым предлогом, находись он здесь один, и сложись ситуация более однозначно. Скорее всего, просто сгорел бы от смущения сразу же и смотался, но сейчас можно было не делать этого, потому что они с Линн не вдвоем. А, значит, все происходящее мало того, что приятно, так еще и как будто бы несерьезно.
И в то же время серьезно и притягательно настолько, что хотелось продлевать и продлевать. Линн ворочалась, то заваливаясь на бок и исподволь согревая ладонью живот Тома, то загораживая согнутыми коленками экран телевизора, то поворачиваясь на другой бок и – ох блин – вжимаясь задницей Тому в пах, при этом они еще и переговаривались с Биллом, как-то негромко и расслабленно, с фырканьем, и все эти ворочанья получались настолько между делом и вроде случайно, что у Тома откровенно плыла голова.
И только когда Линн выбралась из кокона их разгоряченных тел и, буркнув про закончившиеся сигареты, исчезла на кухне, он обнаружил, что Билл напряжен, как струна, и упорно не смотрит на Тома, словно того и нет здесь.
Почему-то мысль о том, что Линн под шумок, похоже, приставала не только к нему, Тома не разозлила, а воодушевила еще больше. И то, что Билл, в свою очередь, пока что не понял, как это здорово, и жутко нервничает – вон как застыл, смотрит в экран, аж не шевелясь, едва дыша сквозь зубы – вызывало желание подползти ближе и ткнуться макушкой в бок брата. Они делали так, когда нужно было показать – все в порядке, я здесь, слышишь, все хорошо.
Подползти Том не решился – просто лежал, растянувшись на боку рядом, возбужденный, раскрасневшийся и смущенный, и задумчиво кусал губы, вслушиваясь в напряжение близнеца. Смутно чувствовал, что любые его действия сейчас только еще больше взвинтят Билла, и не делать ничего он тоже не мог, где-то краем сознания понимая, что вот это вот уже точно то, что – нельзя. Потому что Билл прекрасно слышит его, но возразить ему нечего – было бы странно сейчас и здесь Тому быть каким-то другим. Да и Биллу тоже. Брат хотел целоваться, хотел руками по голым бедрам, отчаянно нагло и чтоб аж дух захватывало, хотел всего того же, чего и Том.
Или – Том хотел того же, чего и Билл.
Странно, но напряжение вдруг начало отпускать, будто Билл понял или услышал что-то, что все меняло и позволяло выдохнуть и перестать дергаться. Том подавил желание шевельнуть рукой и коснуться его плеча, потому что из кухни уже слышалось шлепанье босых ног Линн и ее голос, возвещающий о том, что она – о чудо! – нашла в холодильнике виноград.
Картинка врезалась в память, как вырубленная – приподнявшийся на локтях Билл и нависшая над ним девушка, и виноградина в их губах, которую они то ли надкусывают, то ли облизывают оба, то ли вообще целуются, позабыв про нее. То ли Линн смеется прямо в рот Билла, подхватывая капли сока языком, потому что он совсем не умеет вдвоем виноград есть, это же так прикольно, Билл, ты что, нет, не так, смотри, я сейчас покажу.
Том оторваться не мог, не замечая толком, что вовсю лапает ее колени, впитывая взглядом этот нескончаемый поцелуй, и что руки дрожат, и дышать получается через раз. Он видел Билла целующимся, и чужие поцелуи раньше тоже видел не раз, но это было – как подглядывать, когда они там возятся и пыхтят, будто слепые котята, а ты стоишь весь невозмутимый и ухмыляешься. Сейчас от невозмутимости не осталось и духу, потому что Линн то отклонялась, то ерзала, и колени у нее тоже ерзали, и ладонь Тома оказывалась где-то все выше, касаясь горячих бедер, и теперь напряжение Билла было совсем иным, неотвратимым и неторопливым. Оно будоражило и вскользь, самой кромкой цепляло в Томе что-то полузабытое и до такой глубины родное, что перехватывало дух. От него пахло ароматом, которым мог пахнуть только Билл, свернувшийся в клубок в своей кровати, переплетенный с Томом ладонями и коленями, в те годы, когда спать вместе еще было привычкой. Тишиной и неподвижностью, непоколебимостью точки, на которой они неслышно дышали в такт, до которой никто не мог достучаться, нарушить их единение, и Тому казалось тогда, что он счастлив. Каждую секунду, каждое мгновение своей жизни он счастлив, настоящий он, кроха тепла и дыхания в бесконечности, и ей на эту бесконечность плевать – на нее всю есть они одни с Биллом, одно существо, один спутанный симбиоз, нерушимый и неразделимый.
Том вцепился в эту полустертую память – он и забыл давно толком, каково это, когда Билл рядом и открыт весь, и не прячется, и вместе со всем своим сокровенным – вот он. Когда – не отшлифованный давным-давно общий быт и знание друг друга, как облупленных, а тонкая без слов грань с чем-то настоящим, таким пугающе завораживающим.
И то, что ладонь при этом сжимали горячие девичьи бедра, и губы Линн на вкус напоминали не виноград, а тоже то самое, ароматное, близкое – Том столбенел от уверенности, что целует касание губ Билла, а не какую-то девушку – сплетало две реальности в одну немыслимым, неразделимым узлом.
Билл смотрел на них – Том помнил чуть расширившиеся глаза и взгляд в упор, и немного съехавшую на плечо футболку брата, обнажающую худые ключицы, помнил куда лучше, чем лицо Линн. Как и то, что сам помимо воли то и дело закрывал глаза – ощущений было так много, что картины делали их невыносимыми.
Надо было остановиться, конечно, надо, но Том не мог оторваться, он хотел, чтобы это вообще не заканчивалось. Он хотел еще ближе и громче, чтобы уши заложило от счастья, от уверенности этой – вот он, Билл, такой распахнутый весь, и так близко, и вплетающееся в эту канву близости возбуждение добавляло томительной, горькой такой остроты, отчаянной, слишком прекрасной. Том и не представлял, что может быть именно так, что получится настолько мощный коктейль, если смешать два самых сильных ощущения в его жизни – в одно.
Линн отличалась от всех, кого Том видел раньше. Она не напрягалась и не скрывала, что ей нравится, когда ее лапают, и совсем не смущалась, могла оторваться от поцелуя и, глядя в глаза Билла, брякнуть с улыбкой – еще виноградинку? – не переставая задирать его футболку и ласкать впалый живот, она словно существовала сама по себе. Не ожидая от обоих парней ничего, а сама придумывая то, что, будто знала, им наверняка понравится тоже, она предлагала и радовалась, что им в кайф попробовать, вот и все.
Это не вязалось с представлением Тома о девчонках. В принципе не вязалось. Девчонки были прилипчивы и набиты непонятно какими переживаниями. Линн же если и переживала что-то, то разве что желание, чтобы и им, и ей сейчас было хорошо. Без заморочек. И даже, кажется, не замечала, что является для Тома только одной из составляющих удовольствия. Или ее это устраивало, или ей и не нужно было больше, что уж совсем странно.
Билла тоже то ли устраивало, то ли он вовсе потерялся в собственных ощущениях. Том никогда раньше не видел, каким он бывает, когда занимается сексом. Представлял – да, но все эти представления оказались ни хрена не похожи на то, что происходило сейчас. Сознание выхватывало картины, как вспышки, и от каждой Тому казалось, что вот еще секунда – и он позорно кончит, даже не начав. Он думал – Билл окажется уверенным и самодовольно улыбчивым, и не был готов к тому, что брат будет, захлебываясь, глотать воздух ртом от прикосновения девичьих губ к шее. Собственная шея словно горела, хотя к ней никто не притрагивался. Тому было достаточно видеть, как запрокидывает голову, откидываясь на диванные подушки, Билл, как его руки отчаянно стаскивают с усевшейся на нем сверху Линн футболку и шарят по голой коже. Прикосновения отзывались так, словно это Тома ласкали, и нестерпимо хотелось быть ближе, касаться самому.
Он не удивился, что первым будет Билл, увидев, как женские руки проворно избавляют брата от джинсов, только не мог перестать все это время лапать Линн за задницу. Мягкую и податливую теплую задницу, обнаженную, под задранной юбкой, поминутно сталкиваясь с ладонями Билла – горячими и настойчивыми. Тяжело дыша, Том целовал плечо девушки, полулежа рядом на боку, и пытался стащить с нее загораживающую обзор юбку, что никак не получалось, потому что через верх юбка не снималась, и Линн нужно было отодрать на секунду от Билла и заставить выпрямить ноги, а Билл упорно сопротивлялся. Он вжимался в нее бедрами уже так, что и отдирать вроде было бессмысленно, и видеть все в деталях хотелось до одури, немедленно, потому что еще секунда – и начало пропустишь.
- Хочешь к нам? – задыхаясь, прошептала Линн Тому в рот, кусая его губы.
Бля, как он хотел. Только плохо представлял, что конкретно она имеет в виду, а сообразить сам с ходу не мог. Вынырнул вмиг из штанов, зацепив краем глаза, что Билл кусает ее за сосок, закрыв глаза и сдирая на ходу лифчик, и охренел от этой картины так, что Линн пришлось дернуть его к себе и поцеловать еще раз, чтобы вывести из ступора.
- Сзади, - коротко шепнула она, обхватывая и поглаживая влажной ладонью его член. – Пожалуйста.
Том от этого «пожалуйста» и от этой влажности прикусил ее губы и, не удержавшись, цапнул ее за грудь, ей ведь нравилось, он видел, что нравилось. Пальцы наткнулись на ладонь Билла и накрыли ее, стиснули мягкую плоть вместе с ней, Билл хрипло выдохнул и рванул девушку к себе, целуя ее. Том впервые в жизни ощутил, что значит – хотеть разорваться. Секс втроем всегда казался ему чем-то куцым и ограниченным, когда почти все уже занято кем-то другим. Теперь же у него не хватало ни рук, ни губ, чтобы дотянуться везде, где хотелось быть прямо сейчас.
Хотелось впиться ей в шею, чтобы застонала вот так вот еще раз, пока Билл целует ее грудь, хотелось встать на колени за головой Билла, и чтобы она взяла в рот, хотелось трогать разгоряченную задницу, о которую потирался Билл, заставляя девушку ерзать. Хотелось всего и сразу, и – какое там «занято»? Линн было так много, ее можно было трогать, тереться об нее, прижиматься к ней, и – она просила еще. Не говорила, но отзывалась на прикосновения так, что в словах Том уже не нуждался.
- Сними юбку, а? – вдруг, тяжело дыша, прошептал ей Билл.
Линн только фыркнула и, вытянувшись у него на груди, потащила с себя вниз ненужный клочок ткани. Для Тома вид рук брата на ее голых ягодицах стал последней каплей – мгновение, и он уже обхватывает коленями бедра Билла, пристраиваясь позади девушки, дурея от тепла кожи, от податливой задницы перед собой. И от того, что Линн, изогнувшись, снова обхватывает ладонью его член, помогая войти.
В ней было жарко и узко, и это было ново – Тому никогда раньше анального секса никто сроду не позволял – но оказалось незначимой мелочью на фоне того, что рядом, совсем рядом, вплотную, в нее скользнул Билл. И это его член Том почувствовал, едва оказавшись внутри, почувствовал так ярко, что его вмиг оглушило этим ощущением – они были в ней вместе.
- Ох, блин… - задохнулась девушка, падая в руки Билла.
Позабыв к черту о правилах, Том купался в едва слышных стонах брата, в зрелище его рук на ее спине. В эту спину хотелось вцепиться со всей дури, и ладони так и рвались туда. Том невольно наклонялся все ближе с каждым толчком, а Билл все яростнее вскидывал бедра. Они зажимали ее с двух сторон, и хотелось прижать еще сильнее – Том старался, и еще больше старался не ухватиться прямо за плечо Билла под ее плечом. Так было бы на порядок удобнее. А еще лучше бы – лечь, вытянуться на ней, ткнувшись носом в ее висок.
И видеть лицо Билла.
Тому очень хотелось видеть, и не только урывками, когда Билл прижимался щекой к подушке – раскрасневшийся, с полуоткрытым ртом, плотно сомкнутыми ресницами и мучительной складкой на лбу, вздрагивающий от каждого толчка и кусающий губы. Хотелось видеть непрерывно, впитывать его возбуждение, под которым – томительное, острое наслаждение, разделенное на двоих с Томом.
Их яички терлись друг о друга, их руки сталкивались, и Том потерялся напрочь в потоке сбивчивых, ярких ощущений, перехлестнувших грань, за которой смотреть было уже невозможно. Запрокинув голову и закрыв глаза, он только прижимался все ближе и жадно поглощал их, не желая упустить хоть одно и не понимая, не понимая, как мог считать секс чем-то блеклым, достойным только похвальбы, если он – это вот такое.
Позднее он много думал об этой секунде, даже пришел к выводу, что, похоже, прижал девчонку к Биллу так крепко, что не давал брату двигаться самому – она, наверное, только от толчков Тома на нем и ерзала – но почему-то это объяснение ничего уже не смогло потом изменить. Ничегошеньки. Потому что каждый раз после той ночи, когда Том закрывал глаза перед оргазмом, он слышал стон Билла и его сбивчивый, почти умоляющий шепот – давай, Том! Сильнее!
Тогда этого хватило, чтобы взорваться с хриплым выдохом, чувствуя мгновением позже, как кончает Билл. Том вообще больше ничего не воспринимал до утра, хотя они валялись и курили еще очень долго, и Билл, кажется, снова пытался к ней приставать, и Том, кажется, тоже участвовал – он не помнил подробностей, все забивал этот захлебывающийся выдох. Сильнее, Том. Том.
Ничто не смогло затмить этого, ни тогда, ни позже.


* * *


Если чего-то Том и боялся всегда, каждую минуту с той ночи, так это того, что Билл сложит два и два и догадается, чего именно хочет брат. Тогда Тому удалось выйти из ситуации прямо-таки легко и непринужденно. Собственно, выходить особо и не потребовалось – прямо начиная с момента, как они вышли на улицу, Билл просто превратился в того близнеца, которого Том знал всю жизнь. Стена между их личными потребностями вновь обрела плотность, мгновенно, словно то, что произошло только что в доме Линн, нечто отрезало от них одним махом. Да, там было прикольно, говорило все в Билле, ха-ха, просто офигеть как забавно, мило, можно сказать, а теперь попрощались с девушкой и вышли обратно в свою родную реальность, оба.
Никаких других вариантов Билл не подразумевал, даже в теории. Для него их попросту не существовало. Для Тома перевернулся весь мир, на миг встав на голову и вытащив наружу самое дорогое, полузабытое и прекрасное, для Билла же, что бы там ни произошло, оно уже закончилось и влиять на все остальное не может. Точка.
Том ни сказал ни слова брату об этой ночи, ни в тот раз, ни потом. Его жизнь будто раскололась на две части, только не последовательно, как у всех нормальных людей, когда есть рубеж, отделяющий «до» от «после», а раскроив реальность на два независимых мира, существующих параллельно. Между ним и братом не появилось неловкости или недоговоренности – Тому ничего не стоило, находясь в одной из параллелей, быть с ним прежним и быть при этом искренним, всем своим существом помня и ощущая границы допустимого, и даже в мыслях не позволяя себе их пересечь. До тех пор, пока существовала другая, пока можно было надеяться, что когда-нибудь, хоть на секунду, на один вдох, это повторится вновь, и Том нырнет в бесконечно родного человека, открытого и беззащитного перед ним, нырнет и утонет напрочь, купаясь в нем – пока эта надежда жила, разделять то, что есть, и то, что бывает, было нетрудно.
Жизнь менялась, как калейдоскоп – нескончаемый перечень будней, сутками в студии без передыха, несмываемой печатью улыбок в камеры, вопросы и снова вопросы, журналисты, очередная статуэтка в поднятых над головой руках Билла – как еще один символ пройденного рубежа, еще и еще одного. Джинсы и футболки забылись за давностью, сменившись на галстуки и пиджаки, хамоватое раздолбайство смылось утонченной эстетикой сарказма и глума, а окружающие девицы как-то сами собой переоделись из мини-юбок в дизайнерские платья в пол и научились подавать руку для поцелуя. За горсть промчавшихся с той ночи лет Том выучил, что такое невозмутимая свободная сила и роскошь, обрел репутацию сволочи и позабыл, почему когда-то боялся женщин. Звездам глэм-рока и гламура, уверенно завоевывающим дерзкими коллекциями теперь еще и Олимп моды, одним из завиднейших женихов Европы, чье состояние таблоиды оценивают сумасшедшими цифрами, не пристало помнить о смущении и неловкости. У их ног лежал весь мир, под днищем которого нескончаемо крутилась все та же работа и все те же улыбки в камеры, и они стояли поверх, подпирая его каблуками начищенных туфель. Звездные близнецы Каулитц сияли с обложек и слепили глаза, и никто и ни за что уже не разглядел бы в них мальчиков из заштатного городка, провожающих девочку с подростковой вечеринки и смеющихся под ярким отсветом ночных фонарей.
Все это было правдой – в одной из реальностей. Как и то, что в нее намертво вплелся неизбывный, несмываемый удушливый страх, от которого Тому временами так перехватывало горло, что он замирал, на миг теряя под ногами опору. Страх, что Билл догадается – что одна реальность прорвется в другую и сломает ее. Что бы Том ни делал, как бы ни вел себя и чего бы ни добивался, какими бы путями ни умудрялся жить, не пересекая одно с другим, если он чего-то и боялся всегда, так только – этого. Потерять Билла, всю ту легкость и свободу, связывающую их, превращающую в неразделимый даже в сознании поклонников симбиоз.
Шагая за Биллом к очередной новой вершине, выматываясь сутками в студии, набрасывая на планшете в перерывах между гонками за успехом очередные эскизы к очередной коллекции, ослепительно сияя непрошибаемо любезной улыбкой на очередной афтепати с бокалом в руке, Том жил только тем, что и вторая реальность существовала в его жизни – тоже. Он мог бы посчитать по пальцам все случаи за эти годы, когда получалось хоть что-то – но она была, его родная постыдная тайна. Он порой стыдился ее сам, когда смотрел на нее из того мира, где жил бок о бок с братом, которого в жизни бы не посмел оскорбить, низведя жажду быть рядом с ним до банального секса. Его разрывало на части, но разве можно отказаться от возможности дышать, даже если не можешь признаться хоть кому-нибудь в этом желании?
Страх заставлял перепроверять и обдумывать на тысячи раз каждую вероятность, не спешить и не рваться за ней, пока не убедишься, что разоблачение не грозит. Том знал твердо и наверняка, что вернуть то, что хочет, снова сможет лишь тогда, когда еще какая-нибудь женщина захочет быть с ними обоими одновременно – сама. Снова. И не просто захочет, а сделает это так, чтобы у Билла не было времени и возможности возразить.
Разумеется, вторая Линн и правда все еще не родилась. Том и не рассчитывал, что когда-нибудь опять нечаянно наткнется на такую же женщину, и Билл снова окажется рядом, и все произойдет случайно и само по себе – так попросту не бывает. Но женщины, которых можно хотя бы пробовать натолкнуть на эту мысль, были просто обязаны существовать, и Том искал, везде, где только любая юбка оказывалась в поле зрения. Однажды ему повезло в магазине, где Билл выбирал себе кольцо – Том узнал тот самый оценивающе-спокойный и одновременно насмешливый женский взгляд, которым смотрит та, что способна подумать о том же самом, даже если вряд ли сама себе в таком признается. Она смотрела на Билла, и потребовалась вся изворотливость, чтобы она и Тома тоже заметила, и при этом не подумала, что он более заинтересован, чем Билл. Том прошел по тончайшей грани, показав, и что интерес есть, и что брат ему ближе любой девицы, и что вечер ожидается скучным и томным до неприличия. Она сама пришла к нужной мысли, и когда вечером Том отвечал на ее звонок, соглашаясь на встречу у них в отеле, ему уже не требовалось подталкивать ее никуда. Ей хотелось соблазнить их обоих, вместе, и Тому осталось всего лишь до последнего изображать галантность, прикрывающую как бы явную незаинтересованность.


Билл едва не сбежал, отговорившись делами – его, как всегда, меньше всего привлекала перспектива случайного секса – но девица оказалась изобретательной, и в итоге они снова были втроем, вместе с женщиной, и Билл снова был тем, настоящим, открытым и без каких бы то ни было стен. Том был жаден до сорванности тогда, он и сам не осознавал, до какой степени истосковался, соскучился. Он впитывал влажное дыхание Билла и пьянел от него, от тонких и сильных пальцев, сжимающих женскую грудь, скользящих по ее животу. На этот раз Билл был сзади, девчонка лежала между ними на боку, и было видно действительно все – не урывками, как в тот раз, а все до конца – лицо Билла до мельчайшей черточки. И было невозможно не касаться его – им обоим приходилось хвататься друг за друга, это и правда было необходимо – Том одурел настолько тогда, всего лишь почувствовав ладонь брата на своем бедре, что кончил почти мгновенно, как перевозбужденный подросток.
Но это тоже оказалось неважно, потому что позволило откинуться на спину и затащить девчонку на себя, покусывая ее соски и гладя обеими руками, пока Билл был сзади нее. Она стонала и стонала, так сладко, не останавливаясь, и это разрешало скользнуть ладонью вниз и теребить ее кончиками пальцев, доводя до пика. Случайно касаясь яичек Билла, абсолютно случайно – ну невозможно же пристроить руку как-нибудь так, чтобы и она кончила, и Билла не задевать – и Билл терся о его ладонь, двигаясь в ней. Они довели девицу до оргазма трижды, а Том, кажется, на какое-то время умом тронулся, теребя ее снова и снова, поглаживая и прижимаясь влажной ладонью к поджавшимся яичкам Билла. Прижимаясь к Биллу. Всего минуты назад он думал, что нет ничего лучше, чем кончать, глядя ему в лицо – теперь это почти ничего не стоило по сравнению с тем, чтобы слышать, как кончает он, и гладить его в это время. Как будто Билл отдал ему в руки всего себя целиком, отдав право прикасаться к нему в такой момент.
Долгое время Том думал, что это лучшее, что могло случиться в его жизни. Он не помнил имени той девицы из магазина, даже с трудом помнил, как она выглядела – в памяти еще осталось, что наутро ее было хрен выставишь, и что она почему-то рассчитывала на дальнейшее продолжение банкета. Кажется, при расставании они даже поссорились. Или это была не она, а девица с показа мод в Париже, которая не признавала анального секса, но близнецов хотела двоих, и потому в итоге они и трахнули ее оба, и Том первый раз в жизни в постели кричал в голос, почувствовав член Билла своим вообще без преград. Не считая резины, конечно, но это ж разве преграда. По сравнению с тем, чтобы ощущать его совсем рядом, ощущать его вот так оказалось такой же разницей, как между сексом и представлением о нем.
А еще была чья-то чересчур капризная дочка, какой-то недоделанной шишки из южноамериканского лейбла, которая полночи ныла им про свою сложную несчастную жизнь, за что Билл, кажется, чуть было не надумал ее по-тихому придушить, а в перерывах седлала одного из них, обхватывая губами член другого – в эти моменты Том за все предыдущее нытье ее почти что прощал. А еще за то, что Билл смотрел, как ее язык скользит по члену Тома, смотрел, распахнув потемневшие глаза, не отрываясь, и Тому казалось, что девицы тут вообще нет. Ему всегда в какой-то момент начинало казаться, что они вдвоем, а женщина – только прослойка между, позволяющая им быть вдвоем, необходимая и неизбежная часть. Только женщина способна сделать стену между ними прозрачной – на время, ненадолго, едва-едва, сдвинув их обоих в другую реальность. Туда, где Билл закрывал глаза и запрокидывал голову, чуть слышно мягко постанывая, позволяя думать, что – вот он, открыт и доступен весь, весь в твоих руках, и его сокровенное и интимное становится общим для них двоих, он дает возможность Тому и видеть, и трогать, и не закрываться в ответ.
Важен был не секс, не оргазм и не возбуждение, а неминуемо встающая за ними открытость, завороженная оглушительная тишина единения, от которой сносило крышу от счастья. И чем ближе был Билл, чем больше очередная девчонка своими неизбежными выкрутасами давала возможностей попробовать что-то еще, тем дальше Том проваливался в зависимость от таких встреч. Порой ненавидя себя до печенок, он всегда признавал, что нуждается в них – искореженный, несамостоятельный, способный жить только от раза до раза, перебирая в памяти предыдущие и выискивая следующие, неотделимый от Билла слепо привязанный к нему бездумный придаток. Он не мог и не хотел жить «взрослым» – так, как это представлял Билл – без близости, которая в детстве была всегда, а сейчас приходила только на мгновения, когда Билл стонал под ним и кусал губы, а Том смотрел на них, и ничего больше для него в эти минуты не существовало. Вообще ничего, кроме всепоглощающего, огромного чувства, что Билл с ним – целиком.
Во всех этих встречах были свои странности, и некоторых Том категорически не понимал. Это пугало до ледяных мурашек, но объяснения не находились, и оставалось только жить, пытаясь не думать об этом постоянно, чтобы не чокнуться. Однажды они валялись на кровати втроем, Билл на спине, девчонка – прислонившись спиной к его груди, чуть съехав вниз, а Том шалил, трогая ее и одновременно ведя светскую беседу – они с Биллом любили подобные игры. У заведенной девчонки срывался голос, Билл подыгрывал, то жестко теребя ее соски, сжимая и потихоньку выкручивая их, то поглаживая обеими ладонями, пока пальцы и язык Тома доводили ее почти до оргазма, останавливаясь и не давая кончить – ему нравилось отрываться и приниматься снова беспечно болтать, видя, как девочка силится поддержать разговор и не может. А потом он решил пошутить и, оторвавшись в очередной раз, резко вошел в нее сразу тремя пальцами, в горячую и влажную такую – и остолбенел, почувствовав, как вздрогнул Билл – даже на долю мгновения раньше, чем забившаяся в оргазме девчонка. Уже не думая и не соображая, Том подтянулся вперед и засадил ей, с силой размахиваясь и вбиваясь в разгоряченное нутро – и не понимая, не понимая, почему Билл медлит, если ему достаточно только дернуть ее на себя и вставить тоже, а он вместо этого лежит, распластавшись, откинув голову, и дышит сквозь стоны, вцепившись намертво в ее грудь. Потом, уже совсем потом, пришло смутное предположение, что она и так терлась об него спиной, наверняка, и Билл, перевозбудившись, мог кончить только от этого, но все равно – почему он не захотел и предпочел просто валяться под ними, слушая гортанный рык Тома и ее стоны? Ответа Том так и не нашел, потому что любой возможный ответ, хотя бы похожий на правду, пугал его до судорог. Он даже несколько месяцев потом никого не искал, не решаясь заглянуть за грань между реальностями еще раз.
Но все равно все кончилось тем же. Жажда и тоска по брату в какой-то момент перевесили, и нужная девчонка опять подвернулась под руку, и Билл странностей себе, вроде бы, больше не позволил, и Том научил себя не вспоминать этот случай. Он все равно не мог просто взять и остановиться, и вынужденная пауза только ткнула его носом в неспособность отказаться от встреч на троих. Отказаться от Билла.
Так много сил уходило на то, чтобы не попасться – не выказать свой интерес, не дать Биллу заметить, что время от времени женщины предлагают это им не случайно и не совсем по своей инициативе. Однажды нужная девушка встретилась им слишком быстро, всего через пару недель после предыдущей, и Том скрипел зубами, видя, как она уходит, и едва не грызя себя за руки, так и тянущиеся остановить, заставить обернуться и завязать разговор. Слишком быстро. Нельзя. Это перестало бы быть редкой изюминкой, и Билл мог догадаться, что Том подозрительно активно не против. Раз в несколько месяцев – почему нет, на фоне нескончаемых девиц, вьющихся вокруг Тома, такое выглядело редчайшими случаями. Почти подряд – ни за что. Равнодушный в целом к групповому сексу Том еще не должен был заскучать и захотеть экзотики, а не склонный к одноразовым романам Билл и вовсе не клюнул бы. Или, что еще хуже, клюнул, и все-таки сложил бы два и два.
Но теперь все как-то чересчур затянулось. Тому не везло с осени, больше полугода поисков и разочарований – никого, ни одной. Ни одной, которая сделала бы все, что необходимо, сама, оказавшись достаточно непринужденной, не слишком настойчивой, в нужной мере веселой и не особенно наблюдательной одновременно. Том тихо зверел, едва не воя по ночам от тоски и доводя днем окружающих до нервной трясучки. Он пытался быть с Биллом чаще и дольше, хотя бы просто проводить время вместе, и Билл, вроде бы, особо не возражал, только это не помогало. Как будто без женщины стена не истончалась, совсем, сколько бы Том ни бился в нее. Как бы они ни говорили по душам и не молчали вместе, и даже когда уставший Билл валялся у него на груди, глядя в мерцающий телевизор, позволяя молча ворошить свои косички и тихонько поглаживать, это все равно было – не то, не так. Как игра в близость, в которую можешь верить, только если настоящей близости между вами никогда не было. Это был максимум, который могла дать реальность, и пробиться в другую вдвоем, без привычной прослойки, не получалось, как бы Том ни хотел.
Он просто больше не мог. Терпеть, ждать, бояться и сдерживаться, выискивать варианты и контролировать, контролировать все, даже то, сколько видит Билл – чтобы не увидел, насколько многое Том пытается контролировать – у Тома сдавали нервы. В какие-то минуты он почти жаждал никогда не пробиваться никуда из их мелкого заштатного городка, остаться там вдвоем и не быть нужным и интересным никому, не стоять больше под светом софитов и пристальным взором миллионов жадных внимательных глаз. Быть никем, но иметь возможность при этом просто оставаться собой – Тому все чаще казалось, что ничего другого ему и не нужно, и никогда не было нужно.
Только чувствовать Билла, хоть иногда. Хоть изредка – неужели это так много? Он злился, но уже не мог ничего изменить. Да, наверное, и никогда не мог, с самого начала уже было поздно. С их рождения и первой минуты, когда Том услышал требовательный вопль близнеца и понял, зачем здесь находится и что будет давать ему силы жить.


* * *
Опьянение почти отпустило, зато теперь начала болеть голова. Том недовольно морщился всю дорогу, силясь угомонить вновь и вновь закипавшую злость – от нее голова и вовсе раскалывалась. Блондинка с интересом оглядывала лимузин, пытаясь делать это незаметно, и от жадной наивной глупости в ее глазах злость только усиливалась. Том презирал таких женщин. Просыпающийся голос разума то и дело принимался сбивчиво бормотать, что на этой девице стоят все до единого штампы из набора «не подходит» – посмотри, она уже вовсю плавает в каких-то своих идиотских мечтах, в которых ее возьмут за руку, проведут по сказке и в конце обязательно напялят кольцо. Такие, как она, не умеют развлекать ни себя, ни мужчину, секс для них страшное слово, обозначающее нечто неведомое и пугающее, даже если девственности там не завалялось уже лет пять как. В худшем случае – он еще и повод для шантажа и обид, если попытаешься пойти напролом.
Но голос разума будил только все ту же отчаянную, горькую злость. Я имею право, с мрачной яростью думал Том, как можно любезнее и непринужденнее отвечая блондинке на очередную безмозглую чушь. Я устал, я не хочу больше ждать. Она что – в пыль сотрется, если сделает то, о чем я попрошу? О том, что ее неизбежно придется просить, причем просить прямо, очень хотелось подумать как-нибудь потом.
Сидящий напротив Билл только смотрел в окно ничего не выражающим взглядом, и голос разума предательски нашептывал, переводя в слова его ровно поджатые губы, аккуратно лежащую на спинке сидения ладонь, будто замороженную бледность лица. Том снова морщился и затаптывал голос подальше – он и сам знал, что Билл даже не зол. Он обижен и тоже устал – от неуправляемого в последнее время брата вместе с его идиотскими неуместными и утомительными идеями. И еще от его беспробудного блядства, которое как нападало, так, по мнению Билла, Тому становилось без разницы, что тащить в свою койку, лишь бы оно имело две руки, две ноги, сиськи и все остальное, что полагается. Том не понимал его логики, но знал, что Билл находит это для себя оскорбительным. То, что Том – вот такой.
Обо всем этом тоже хотелось подумать потом. Когда-нибудь утром, когда перестанет болеть голова, похмелье сменится расслабленностью и покоем, и Тома, наконец, отпустит уже эта вечная гонка за самим собой. Хотя бы ненадолго – отпустит же, каждый раз отпускает. И вот тогда Том обязательно соберется и обо всем обстоятельно и серьезно подумает. У него хоть возможность думать появится – если блондинка не станет выламываться и заплатит за вечер с недосягаемыми для других близнецами ту цену, которую Том намерен назвать.
Разобраться с Биллом оказалось проще всего – как всегда. Разумеется, он первым делом снова попытался сбежать, на этот раз даже не отговариваясь ничем, просто молча захлопнув дверь за собой в свою спальню. Тому не нужно было спрашивать, чтобы понять – Билл уверен, что перепивший брат притащил девицу себе, потому что под конец уже совсем ни хрена не соображал, вот и схватил ту, которая оказалась под рукой. Проигнорировав даже тот факт, что девушка, вообще-то, обхаживала совсем не его, что опять же говорило только о том, насколько Том пьян, насколько он бездушная циничная тупая скотина и насколько ему наплевать на планы Билла и на самого Билла тоже.
Вот оно, ухмыльнулся Том, вламываясь за ним в спальню и подпирая плечом дверь, пока оставленная в гостиной девчонка тискала врученный ей бокал и разглядывала интерьер. Ты обижен, ты думаешь, что я не хочу быть с тобой и готов променять валяние вдвоем перед телевизором на случайный одноразовый секс неизвестно с кем. Знал бы ты, чего я на самом деле хочу, Билл.
- Ну пожа-а-алуйста! – в который раз проныл он, не переставая хватать брата за руки и моргать, хитро заглядывая ему в глаза. – Ты уволок меня из клуба, а я хочу еще пообщаться, у меня потребность в публике застоялась. Пожа-а-алуйста, Билл!
- Скотина, - устало прошептал тот, отбрасывая его ладонь и отворачиваясь.
Том знал, что это означает – да. И еще – скажи мне еще как-нибудь, что я тебе нужен.
Он разбежался в два шага и с визгом запрыгнул ему на спину, обхватывая за шею. На ногах Билл привычно устоял, но через мгновение уже ржал, отпихивая приставучего близнеца и пытаясь сбросить его на пол.
Изумленная воплями девчонка замаячила в дверях более чем кстати. Тома уже захватило и поволокло – он словно плыл по волнам, ловя каждое следующее событие и реагируя до того, как голова успеет заметить его и обдумать. Все складывалось правильно, именно так, как нужно – само, и Том это чувствовал, и, будь его воля, орал бы в голос от счастья. Билл ухмылялся, закусив губу и искоса поглядывая из-под растрепавшихся косичек, он все еще пытался демонстрировать недовольство, но то, что это – маска, видела даже блондинка.
- Я его уговорил, и он согласился признать, что хочет с нами выпить, - скромно похвастался Том с его спины.
И рухнул на кровать, наконец-то сброшенный одним точным толчком.
Блондинка несмело улыбалась, глядя, как Билл с показным недовольством расправляет плечи, а потом подходит к зеркалу, развязывает галстук и начинает аккуратно снимать кольца с тонких изящных пальцев, складывая их в инкрустированную камнем шкатулку. Том ее понимал – он и сам на эти пальцы каждый раз любовался. Жаль, что до бесконечности было нельзя. Ему нельзя – а ей можно.


Вообще-то, так поступать было неправильно категорически, но сейчас Тома это не трогало, и поэтому он просто сделал то, что казалось естественным – похлопал ладонью по одеялу рядом с собой, с ухмылкой глядя на девушку. Та почему-то напряглась и исчезла в гостиной – пришлось подниматься и тащиться следом. Идиот, молча констатировал Том, подходя к бару и наливая себе выпить. Хорошо еще, если Билл не заметил. Но даже если и так – я дурачился и я пьян, сыграем в дурачка, проканает. Пока ничего слишком странного вроде не вычудил.
Появившийся в комнате Билл включил музыку и приглушил свет – это правильно, радостно одобрило что-то в Томе, отчаянно перебивая другую мысль. О том, что Билл слишком устал, раз у него глаза от света болят. Думать в эту сторону Том не хотел – все потом. В конце концов, Билл неплохо справлялся с задачей – его попросили составить компанию, и он ее составлял. Том даже плохо ловил, о чем именно они говорят – достаточно того, что разговор шел непринужденно, девица постепенно пьянела, а Билл мягко улыбался, поглядывая в ее сторону, и не замолкал. Хотя Том уже сидел слишком близко к ней и порой, смеясь, утыкался носом в ее затылок – она упорно поворачивалась вполоборота к Биллу. И это – тоже правильно. Так, как надо. Но от прикосновений Тома она всякий раз непонимающе отдергивалась, и как бы Том ни выдерживал паузу, лучше не становилось – она только напрягалась еще сильнее. И это означало – ни черта у тебя не выйдет, Том Каулитц, попроси ее в лоб или намекни хотя бы – она оскорбленно выдаст тебе пощечину и уйдет, хлопнув дверью. Скорее всего, еще и расплакавшись. А попробуешь заставить – поднимет крик, мол, насилуют ее тут. С охраной-то разберешься, это не сложность, но что делать с Биллом тогда?
Все вело на путь, на котором Том отчаянно жаждал в жизни бы больше не оказываться. Подталкивать исподволь и выжидать, и надеяться, что в нужный момент возбуждение в ней перевесит бабскую дурь.
Дождавшись, когда Билл выйдет, Том наклонился к уху девушки и негромко проговорил:
- Слушай…
Разумеется, она тут же обернулась.
- Билл, - как можно мягче пояснил Том. – Понимаешь, он… у него нечасто что-то бывает с девушками. Он стесняется.
- Да ну? – недоверчиво усмехнулась девица, пряча под ресницами вспыхнувший огонек. Ухватилась таки, мысленно хмыкнул Том. Любой из вас только намекни, что недоступный и прекрасный мужик стеснителен – все, попадаетесь тут же. Даже если башка понимает, что это бред полный и быть правдой не может, девичий мусор, который у вас вместо мозгов, перевешивает.
- Всех привлекают только деньги и внешность, - пожал плечами Том, покусывая соломинку. – Привыкаешь не доверять никому и держать на расстоянии каждого, даже того, кто интересен. – Он помолчал и, сделав вид, что не удержался, добавил: - особенно того, кто интересен.
- И часто ему бывает кто-нибудь интересен? – девица чуть запрокинула голову, неотрывно глядя на Тома. Достаточно было фальшивой небрежности в ответном хмыкании, дескать, да вот еще – и толики горечи под всем этим, отвести взгляд, закусив губу. Чтобы услышала – да, кто-то когда-то интересен ему точно был, и это кончилось плохо, у Билла, можно сказать, даже сердце разбито, приходи и утешай. Только сама, потому что он еще и стеснителен.
- Шушукаетесь, - не глядя на них, констатировал вернувшийся Билл.
Том подавил невольную улыбку, отстраняясь от девушки. Биллу очень шло вот так – полурасстегнутый ворот рубашки, свободные от украшений руки и небрежно забранные в хвост косички. Он походил на хрупкое гибкое чудо, слоняющееся перед тобой по гостиной, возящееся с аудио-системой, чтобы воткнуть невесть зачем сдавшийся диск. Чудо. Весь такой… непринужденный и родной. Такой знакомый… Такой невозможно далекий и почти ставший близким – Том вдруг осознал, что просто умрет, если сегодня ничего не получится. Умрет прямо здесь, до такой степени измучили голод и тоска по нему. Невозможно же бесконечно жить отделенными друг от друга стеной, непрошибаемой – не коснуться, не достучаться. Не заглянуть в душу и не почувствовать, насколько вы вместе.
Том тихонько поставил бокал на столик и вышел – по всем правилам, девчонку хоть ненадолго нужно было оставить с Биллом наедине. Если что и придумает, то только сама, пока Том не видит – при нем она уж точно сейчас постесняется.
- Это правда, что у тебя нет девушки? – догнал его вопрос из-за неприкрытой двери.
Том аж вздрогнул – ну кто так в лоб-то? – и замер, ловя продолжение разговора. Уходить далеко уже не хотелось.
- Не говори, что не читала ни одного интервью, - фыркнул в ответ Билл.
- Вот и спрашиваю – правда?
- Ага, - Том так и представил, как он пожимает плечами, все еще копаясь в залежах своих дисков.
- И давно? – девица и правда попалась настойчивая.
Билл помолчал – судя по постукиваниям, перекладывая диски из стопки в стопку. Наверное, что-то искал.
- Давно, - наконец сказал он, и постукивания прекратились. – Честно говоря… хм… очень давно. Была одна… история… Мне было почти пятнадцать, и можно сказать, что эта история разбила мне сердце, - Билл усмехнулся, но как-то подозрительно горько.


Том покачнулся, хватаясь за дверной косяк. Во врет, а! – машинально восхитился он. Никаких историй у Билла не было. Ну то есть… наверняка не было, Том бы знал. Если что и было, так фантазии одни: почти пятнадцать – это лето перед записью первого альбома, значит, да ни черта тогда не было! В студии торчали почти все время, домой ненадолго ездили…
Внутри как-то нехорошо екнуло – а, может, было? Просто ты об этом не знаешь? Может, он тебе не сказал, даже не показал ничем. Он ведь мог, он такой, Билл – если что-то хочет спрятать, спрячет и от тебя тоже. Может быть, и тогда уже тоже таким был, поэтому вы вместе никогда и… не…
Том тихо выдохнул сквозь зубы, бессильно прислоняясь затылком к стене. Стена оказалась холодная, и даже головная боль почти отступила. Скорее бы.
- И что, с тех пор никого? – понизив голос, понимающе спросила девчонка.
- Ну, как… - Билл вполне натурально добавил смущения в смех. – Было что-то, конечно. Несколько раз. По пальцам посчитать можно.
Ну ты и врать, искренне восхитился Том. Не по пальцам. Десятка три-четыре баб у тебя точно было, это только те, про кого я знаю наверняка. Хотя бы раз в месяц да снисходишь до группиз.
Но и правда – девице-то об этом зачем сейчас знать.
- Но все равно как-то ничего больше не складывалось, - опять подозрительно натурально вздохнул Билл. – Ненадолго, не совсем так, как хотелось бы… Том, прекрати подслушивать и иди сюда.
Скотина, растекся в улыбке Том. Я знал, что ты мне подыграешь, но ты все равно скотина. Любимая моя сволочь.
- Я не подслушиваю, я и так все слышу, - машинально парировал он, возвращаясь в комнату.
Билл только улыбнулся и, наконец, ткнул в нужную кнопку, включая музыку. Том смотрел, как он садится на диван рядом с девушкой, поджав ногу, как опирается локтем на спинку и подпирает голову, не сводя с нее взгляда. Как что-то шепчет ей – неслышно, одними губами, и улыбается, а она опускает голову смущенно и отвечает, наверное, тоже беззвучно. Умница моя, внутренне растекся в лужицу Том, подвигаясь к девчонке поближе с другой стороны. Хороший мой, умница. Не отпускай ее.
Билл перевел на него взгляд и парой фраз втянул брата в разговор, незаметно, так, как нужно – он все всегда понимал так, как нужно, пусть и не замечая главного. Том попросил его побыть милым и дал понять, что не ради одноразового траха притащил сюда эту девчонку – значит, он будет милым и будет стараться. А потом все или получится как бы само собой, как всегда, или… нет, никаких «или», точно получится. Потому что иначе Тому крышка.
Он просто сдохнет, если не увидит сегодня Билла таким снова – задыхающимся, раскрасневшимся. Его скользящие по женскому телу ладони. Его припухшие от поцелуев губы и распахнутый потемневший взгляд, прикипающий к Тому. Просто сдохнет.
За разговором почти незаметно получилось подсесть ближе к девушке, и дождавшись, когда Билл возьмет паузу и коснется ее лица, Том наклонился и поцеловал ее шею сзади. Уже должно было быть пора. Сколько можно? Пора.
Девчонка дернулась так, будто в нее вцепились зубами, испуганно-нервно повернулась к Тому всем телом. Тот немедленно отстранился.
- Ты такая красивая, - прошептал Том, не сводя с нее взгляда. Билл за ее спиной совершенно по-хамски закатил глаза, одним жестом показав брату все, что думает о его играх. Том, впрочем, о его играх думал сейчас то же самое. – Прости, я не удержался.
У девчонки дрожали губы, и это было неправильно, неправильно, блядь, такого не должно было быть. Том осторожно и медленно выдохнул. Держать себя в руках. Она идиотка, но она согласится, она просто обязана. Вот еще секунда и он придумает, что такого сказать, чтобы она наконец-то расслабилась.
Билл молча взял ее за подбородок, развернул к себе и, наклонившись, поцеловал. Всего на мгновение, только коснулся и отстранился, глядя ей в глаза.
- Он придурок, - спокойно проговорил Билл так тихо, будто они были одни. – Не сердись на него.
Девица что-то прошептала, и Том понял, даже не слыша, просто почувствовал всей своей шкурой, что она говорит – пусть он уйдет. С той самой напряженно-жалобной ноткой, которая всегда означала, что можно прекращать строить планы – с этой дуры толку не будет, она почуяла настойчивость и перепугалась до одури. Как будто с ней что-то, ей еще незнакомое, произойти может – секс всегда секс, в каких бы формах он ни был.
На приемах они все с холодными взглядами искушенных львиц, независимые и вроде бы гордые такие, а притащи к себе в номер – и начинаются выкрутасы. Сразу тонкая девичья душа у нее, сразу хрупкие мечты и образы принцев, и кольцо на палец ей тоже хочется. Каждой. А ты, если хочешь здорового человеческого траха – скотина, которая все принижает, животное и дрянь. Сучки.
Вот поэтому ты и ищешь нужную по полгода, предательски шепнул голос разума. Вот поэтому любая – не подходит.
Билл фыркнул и притянул ее ближе, зарылся пальцами в ее волосы, успокаивая, но он не смотрел на Тома, даже в его сторону не смотрел. Он был занят собственными ощущениями, потому что девчонка – Том видел – залезла пальчиками в расстегнутый ворот его рубашки и гладила выступающие ключицы, и что-то там говорила ему, но это было не самое жуткое.
Билл сомневался. Он не хотел забирать девицу себе, он вообще сегодня трахаться не собирался, но у него тоже черт знает сколько никого не было. Она красивая, она хочет его, с ним она будет милой и еще какое-то время даже податливой, и он – один, для себя – ее уломает. И знает это. В конце концов, она с самого начала его и обхаживала. Билл может просто утащить ее сейчас в спальню, закрыв дверь перед носом брата, или довести девочку до истерики, потакая Тому, и остаться вообще без сладкого. А он уже включился в процесс и тоже уже возбужден.
Она послушалась советов Тома, о да. Только теперь все клонилось к другой крайности – она будет с Биллом, почему нет, но она будет только с Биллом. Том почувствовал, что подступающая паника захлестывает его.
Билл вдруг поднял на него неожиданно жесткий взгляд и указал им на дверь. Вон отсюда, говорили его глаза. Не можешь не лапать юбку, которая сидит с тобой рядом – выметайся тогда.


Ох, с каким удовольствием Том сейчас задрал бы эту юбку до пояса – там такой сбоку удобный, будто специально для этого скроенный замечательный разрез. Оголил стройные ноги и жадно прижался бы ладонью к бедру, горячему и мягкому – они у девочек, словно шелк, наощупь – скользнул бы выше, в самое жаркое место, сдвинул в сторону трусики и рванулся внутрь, переплетаясь там с пальцами Билла. Вдвоем. Откинуть ее на диванные подушки и стащить вниз обтягивающий лиф платья, сжать губами сосок, покусывая, и чтобы Билл ее целовал при этом. И чувствовать его пальцы своими, прямо там, где так жарко и влажно, и можно двигаться вдвоем, гладя, лаская их – и тонуть там, потому что у тебя есть, есть полное право хоть кончить от этого, ты же с девушкой. Ты прямо в ней, тебя вполне может это заводить. Это – а не то, что ты гладишь пальцы дрожащего от возбуждения брата, а он стонет так, что ты сходишь с ума.
Очнулся Том в коридоре, задыхающийся и едва не трясущийся от ярости. Его буквально колотило, и потребовалось несколько бесконечных минут, чтобы заставить себя задышать ровнее. Он не отступится, черта с два. Он вышел, и Билл ее успокоит сейчас, она увидит, что Тома нет, угомонится, расслабится. Билл умница, он все сделает правильно. Он не будет против, если Том присоединится – он никогда не против.
Но ты никогда и не бегал за ним и очередной девицей сам, неожиданно мрачно вставил свои пять копеек проснувшийся голос разума. Это она бегала за вами обоими, а ты ломался и колебался вовсю, как и Билл – ты только таких вам и выбирал всегда. То, что ты вытворяешь сегодня, уже ни в какие ворота не лезет – как ты будешь потом ему все это объяснять?
Похуй, как-нибудь, выдохнул Том, с силой растирая лицо. Все похуй и все потом, сейчас он просто мне нужен.
Когда он вернулся в гостиную, ни Билла, ни девчонки там не было. На столике остались бокалы, два пустых и недопитый – Тома. Как напоминание – ты отстал, тебе придется нас догонять. Тягучие звуки музыки и приглушенный свет и обнадеживали, и раздражали все сильней – Том одним глотком допил виски и, подумав, захватил бутылку и бокалы. Билл не закрыл дверь в спальню. Замутненное сознание Тома сейчас видело только это – небольшую щель полуприкрытой двери, означавшую, что его там ждут, остальное – неважно.
Он пытался не думать о Билле, не представлять его таким, как будто все уже получилось и происходит прямо сейчас. Том пытался не проваливаться в это еще с клуба, еще с разговора с Листингом – и проигрывал, то и дело срываясь хоть на секунду. Из-за полуоткрытой двери слышался шепот Билла, его грудные мурлыкающие нотки, переходящие в смех и влажный звук поцелуев, и Том снова сдался, на миг прислонившись лбом к косяку. В голове мелькнула смутная мысль, что если по-хорошему не выйдет, если все же выяснится, что – никак – он сможет остаться здесь и просто слушать дыхание брата. Слушать и представлять, какой он сейчас.
А потом ты и думать забудешь о повторении еще на полгода, вдруг неожиданно жестко прозвучал в голове голос разума. Подслушивать – это было бы здорово, как прелюдия, как предвкушение чего-то более осязаемого, это дало бы тебе силы подождать еще немного, чуть-чуть. Пару дней. Но после сегодняшней настойчивости изображать безразличие ты будешь вынужден еще очень долго, даже если девицы валом повалят, горя желанием переспать с вами обоими одновременно – ты будешь должен отказываться. Иначе Билл догадается. Так что давай, довольствуйся звуками и готовься связать себя в узел на следующую вечность.
Ни за что, блядь, аж вздрогнув от вспыхнувшей злости, выдохнул Том – и неслышно шагнул в полутемную спальню.
Бокалы выстроились в ряд на столике, рядом с украшениями Билла, бутылка опустилась туда же – Том не спешил, снова и снова окидывая взглядом прижимающуюся к брату девчонку. Ей нравилось то, что вытворял Билл, ей нравился он сам и его прикосновения, вообще-то, она была готова на все еще там, в клубе, только слепой не увидел бы. Немудрено, что сейчас он гладил ее голую спину, расстегнув молнию на платье, а она не противилась. Как только из платья сама до сих пор не выпрыгнула.
Узкая бледная ладонь брата скользила между девичьих лопаток, и Том осторожно встал на колени у кровати, вглядываясь в завораживающие движения пальцев. Билл видел его, а если и не видел, то чувствовал – они валялись на кровати, на боку, лицом друг к другу, и по-хорошему увидеть брата Биллу мешало девичье плечо, но когда это было важно, видеть – и Билл не возражал. Он вообще ничего не сделал и не сказал, что дало бы Тому понять – ему тут не рады.
Он качнулся вперед и прижался губами к женской спине, совсем рядом с ладонью Билла. Если что и могло произойти нежелательного, то прямо сейчас, с первым прикосновением, но Том был почти уверен – не произойдет, забудь. Как бы женщины не изображали из себя не нуждающихся в хорошем трахе кукол, их тоже не оторвешь, когда время ломаться вышло и проще согласиться, чем продолжать лишать себя удовольствия. Том самодовольно хмыкнул и провел языком вверх, к шее. Девчонка ахнула и слегка запрокинула голову, и это означало – ура. Том прикусил ее плечо и поднял голову, столкнувшись в упор с взглядом Билла.
И чуть не вздрогнул. Брат был растерян – в глазах светились непонимание и изумление. Он не знает, как теперь тебя понимать, подсказал Тому мрачный внутренний голос. Ты приперся в его спальню, чтобы залезть к нему в кровать, когда он собирается трахаться – не странно, что ему требуются объяснения. То ты забираешь из клуба его девицу, потому что уж очень приспичило, то тащишь Билла составить вам компанию, потому что, вроде как, не приспичило, а пообщаться хотелось, то потом снова лезешь к ним – он уже запутался и не знает, чего же ты хочешь. Потому что ответ – ты хочешь секса втроем, причем так сильно, что едва не срываешься на псих, и захотел не только что, а планировал все еще с вечера – взломает и его представления о тебе, и ваш близнецовский мир. Но другого ответа у тебя нет.
Девчонка, заметив, что Билл замер, завозилась и обернулась – и по тому, как расширились ее глаза, как дернулись руки подтянуть расстегнутое платье, Том понял, что его заметили только что. Она не обратила внимания, когда он ее целовал! Дура, мать ее, она не врубилась, что по ее спине шарились не только руки, но и губы, и теперь скажет все, что по этому поводу думает.
- Том, ты пьян, - перебивая открывшую было рот девицу, устало проговорил Билл. – Ты пьян, как свинья, у тебя уже крыша едет. Пойдем, я тебя уложу?
Даже потянулся вперед, примиряюще гладя запястье брата – как маленького, с проснувшейся злостью подумал Том.
- Давай, это был длинный день, ты перебрал, пора спать, - мягко продолжал уговаривать Билл.
Девчонка было дернулась, но он посмотрел на нее так, что Том понял все – и что брат Билла перепивший идиот, и что его нужно уложить, это быстро, и Билл к ней вернется потом, видит же она, все равно Том в покое их не оставит. И понял даже то, чего Билл показывать не хотел. Что если Том упрется или устроит повтор нытья, Билл выставит девушку и останется с ним до утра – так и будет укладывать и успокаивать близнеца до тех пор, пока тот не угомонится. А если и пожалеет о несостоявшемся сексе, то разве что чуть. Тому плохо, он пьян, его нужно понянчить, и если так надо, то Билл это сделает. В его приоритетах брат всегда выше случайного траха.
- Не хочу спать, - утомленно выдохнул Том и уткнулся лицом в край кровати.
Идея с «я слишком пьян» была хороша и даже почти закрывала ненужные вопросы, но нужно было срочно придумать, как оставить Билла здесь – стоит им выйти, назад они вдвоем уже не вернутся.
- Знаешь, я начинаю понимать, почему у твоего брата нет девушки, - скрывая раздражение за сарказмом, процедила девица. – Ты присасываешься к нему, как…
Том аж вздрогнул от нахлынувшей волны ярости, вскидывая голову – что-что там эта сука только что брякнула?!
- Эй, - одернул обоих Билл. – Ну-ка цыц. Том, она не имела в виду. Том? – его ладонь улеглась Тому на шею, и ничего не оставалось, кроме как посмотреть ему в лицо. – Ну что с тобой? Давай-ка пойдем, хорошо?
- Не хочу, - Том поморщился, как от головной боли, очень стараясь не показать слишком явно, как бы он ответил этой сучке, если бы они были наедине. – Давайте еще выпьем? Я не хочу спать. Мне грустно.
Уж если продолжать играть в перебравшего, то выжимать из игры по максимуму. Спорить с ним пьяным Билл не будет, по крайней мере – не сразу.
Девица хмыкнула, но подтянула платье еще повыше – Том отметил, что застегивать молнию она не полезла, так и лежит, прикрывшись – устроилась на подушке и забрала из его рук бокал, когда он уселся в изножье. Пить так пить, можно и на это паузу сделать, она не против. Думает, что все равно свое потом получит, когда этот идиот Том оставит, наконец, их с Биллом в покое. С ее Биллом.
Том был близок к тому, чтобы одним ударом разбить ей лицо – вот прямо этим бокалом, а лучше бутылкой. Со всего маху, чтобы, блядь, очнулась и прекратила ломаться, как целка какая. Вышибить из нее уверенность, что Билл будет с ней, что он вообще может быть с ней больше, чем один случайный раз. Но ей и этого не достанется – или она даст им обоим, или Том выставит ее отсюда к чертям.


Билл оставил руку на его плече, незаметно поглаживая – Том злился, но все равно ловил себя на привычном ощущении тепла и покоя. Он всегда успокаивался от таких вот прикосновений, незаметных чужому глазу, только для них двоих, и, черт, это снова срабатывало, даже когда он совсем не хотел прекращать злиться.
Девица не дулась и даже снисходила до разговора, пока Билл осторожно пытался выпытать, просто так Тому грустно или по поводу, снова и снова возвращаясь к этой теме своим особым мягко-настойчивым тоном, каким, по его мнению, и нужно было говорить с умалишенными и пьяными. Том ухмылялся, отмахивался, пытался шутить – это прокатило, девчонка даже заинтересованно выслушала пару баек, и, когда Том вытянул ноги в ее сторону, водрузила свои поверх, не выказав неудовольствия. Билл отставил бокал и уже поглаживал ее лодыжку, ей это нравилось, и Тому в итоге было позволено улечься рядом с ее ногами на живот, подперев подбородок и уставившись на округлое бедро. По всему выходило, что она привыкла к его присутствию и, по крайней мере, оно больше ее не шокирует. Да и бутылка подходила к концу – Том точно знал, что дурь женщин уменьшается с увеличением выпитого. Правда, разум тоже отключается, но в постели это простительно – ты ж ее не для того сюда тащишь, чтобы слушать, что она скажет.
Билл бросал на него встревоженные взгляды, но даже, несмотря на них, было видно, что он нежится рядом с девицей, ему нравится прикасаться к ее коже, и он хочет еще. Он хочет, чтобы его тоже трогали, хочет расслабленно целоваться, а потом трахаться – он тоже выпил, и ему это нужно. Его ладонь незаметно перемещалась по лодыжке все выше, девица смеялась и позволяла, почти не оглядываясь на Тома, и, когда Билл наклонился и поцеловал ее, это означало, что уже можно. Что ей, судя по тому, как она постанывает ему в рот, уже все равно, здесь Том или нет.
Том неслышно отставил бокал и скинул мешающуюся рубашку. Девчонка млела от поцелуя и прижималась к Биллу, поворачиваясь на бок, расстегнутое платье снова сползло, открывая спину. Том облизнул пересохшие губы, завороженно глядя на ладонь брата, скользящую по этой спине вниз, незаметно убирающую мешающуюся ткань.
У нее была попка, что надо – округлая и стройная, так и хотелось накрыть ладонью и стиснуть, прижаться лицом и куснуть зубами, потереться щекой. От сбившегося дыхания Билла перехватывало дух – Тому хотелось к ним, но опыт показывал, что лучше ждать, ждать, пока он хотя бы ее не разденет. Сейчас она забыла о Томе или согласна с тем, что он сидит в стороне, но стоит присоединиться, может снова заартачиться, а так хотя бы смотреть можно, и слушать, и они близко так – Том уговаривал себя, сколько мог, до последнего. До минуты, пока ее платье не отлетело на пол, нервно отброшенное братом, а девчонка не ойкнула мгновением спустя, перекатываясь по кровати и оказываясь сверху. Руки Билла жадно обнимали ее, скользили по обнаженному телу, такие красивые тонкие пальцы, такие изящные – и Том не выдержал.
Она ерзала, вытянувшись на нем, не отрываясь от поцелуев, Билл тяжело дышал, сжимая ее за задницу, подталкивая ее выше, и она была не против – Том видел – то есть, она уже вообще не против, все можно, все получилось, пульсировала в голове последняя оставшаяся там мысль. Ладони с жадностью обхватили женские бедра, Том уперся ей в спину лбом, наконец-то, обхватывая грудь и сталкиваясь с ладонями Билла, как бы случайно, обмирая от восторга и снова убирая руки ниже.
То, что девчонка бьется между ними, он осознал еще одну бесконечную секунду спустя. Вырывается и бьется, как припадочная, а Билл держит ее за руки, все еще задыхаясь, и у него потемневшие испуганно-злые глаза.
- Пусти меня! – рявкнула она Биллу, но тот, видимо, не отпускал, потому что она прекратился дергаться, обернулась к Тому и прошипела с ненавистью: – вообще ни хрена не понимаешь, что тебе говорят?! Вон отсюда!
- Бля, ну Том? – как-то совершенно искренне возмутился Билл – и это возмущение вышвырнуло Тома из спальни быстрее, чем все остальные слова. Он вылетел едва ли не одним прыжком, рванул на себя дверь ванной и с силой захлопнул ее за собой, кулак с маху врезался в сияющий кафель, еще и еще раз – боль не отрезвляла, не помогала выплеснуться, раздражение кипело в крови так, что темнело в глазах. С оглушительным грохотом полетела вниз сшибленная полка – Том схватил ее и швырнул в стену, подобрал и снова швырнул. В ушах стоял гул, руки тряслись, и хотелось только одного – убить, убить эту суку прямо сейчас, задушить, блядь, вцепиться и держать, пока дергаться не перестанет. Раздолбать этот кафель прямо ее головой – Том в жизни никого так не ненавидел, как ее сейчас. Вон отсюда! – звенел ее голос снова и снова, и взгляд Билла, и – его руки, у него такие красивые руки. Блядь, я не могу больше, со стоном выдохнул Том, прислоняясь к холодной стене и сжимая лицо ладонями. Сбитые костяшки горели. Его колотило. Он покачивался вперед-назад, чтобы не дать себе заорать в голос. Чтобы не рехнуться, когда до головы окончательно дойдет мысль – ты ничего не получишь, она не даст тебе ничего, не даст быть с ним рядом. Она ничего тебе не даст, и Билл на ее стороне. Билл, который ничего не знает, который думает, что ты просто пьян, и не понимает, как ты соскучился по нему – настоящему. Как сильно он тебе нужен. Всего один глоток, один вдох бы, один сладкий и долгий стон – ты бы впитал его каждым нервом и мускулом, каждой клеткой, впитал и унес с собой. Ты бы смог жить еще месяцы, только вдохнув запах Билла, который стонет рядом, закрыв глаза, такой открытый и беззащитный. Такой – твой.
Сколько угодно притворства и лжи после одной только минуты ощущения, что он – твой. Это что, много? Ты так много просишь? Она просто сука.


Том потер лицо, почти не чувствуя пальцев – похоже, я и правда здорово пьян, мелькнула невнятная мысль – блядь, ну что же это. Ну как же так. Я не буду больше давить на нее. Ни черта я больше не буду – ей и дела нет до меня, ей лишь бы Билл, а Билл, раз все еще не помчался следом, значит – он с ней.
Холодная вода не освежила и даже не согнала пелену – Том уткнулся лицом в полотенце и стоял так, пока не почувствовал, что снова может идти. Непонятно, куда. И зачем. Просто – идти. Наверное, к черту, мелькнула мрачная мысль.
Он не помнил, как вышел из ванной, потому что, едва шагнув в коридор, услышал женский стон из спальни – и вплетающееся в него дыхание Билла. Почувствовал кожей даже, а не услышал, ноги сами понесли ближе – подойти, прислушаться, они и не заметят, там полумрак, да к тому же и правда ведь, заняты оба – Том приоткрыл дверь.
И беспомощно выдохнул, увидев. Билл двигался, прижимая девушку собой к кровати, резко и плавно одновременно, так глубоко, так… Том не мог отвести взгляд – от его блестящей от пота спины, узких бедер, от поджатых ягодиц. От широко расставленных коленей – и от обвивающих его за пояс стройных женских ног. Том видел, как Билл целует ее, зарывшись пальцами в светлые волосы, запрокидывая ей голову, обхватив лицо ладонями, как она вздрагивает под ним. Как он замирает и медленно кружит бедрами, а потом снова толкается вперед. Все, что Том только что говорил себе, куда-то исчезло – ничего не могло остаться рядом, когда рядом был Билл, обнаженный, горячий, когда он так жарко дышал. От его дыхания отшибало все мысли, оставалось лишь бессильное восхищение, тяга – к нему, ближе-ближе, подойти и почувствовать его, такого открытого.
Девушки Том толком не видел – он видел Билла. Который ни с кем при нем не занимался сексом в такой позе, чтобы быть сверху – Том не знал, почему, он знал только, что ничего прекрасней никогда не было, чем его узкая спина, подрагивающие от возбуждения напряженные мышцы, влажная кожа – такая доступная сейчас. Прикасаться к нему такому в одежде казалось кощунством – Том скинул брюки и перешагнул через них, почти не заметив этого, потому что Билл был все ближе, совсем рядом, и между ними никого не было. Вообще никого. Можно протянуть руку – и это окажется Билл, просто Билл, возбужденный и такой при этом хрупкий, такой родной. Том, как завороженный, потянулся вперед.
Девчонка что-то пискнула, когда Билл рывком подхватил ее под колени, задирая ноги выше, и снова накрыл собой, наклонился к ней – Том вцепился в спинку кровати, но это не помогло. Наваждение туманило голову, как бы привычный контроль ни силился пробиться сквозь. Она не увидит меня, нас не увидит – Тому казалось, что он отдал достаточно сил контролю, проверив это со всей тщательностью и убедившись, а потом еще на раз – не увидит. Билл ее почти пополам сложил, а я сзади, главное – ее не касаться, зачем она мне. Она так далеко, а здесь – Билл.
Руки протянулись снова, ладони легли на подставленные ягодицы. От жара кожи закружилась голова, Том застонал и прижался лицом к спине Билла, потерся, коснулся губами. Билл снова почти не двигался, застыв под ним, дыша под ним, это туманило голову и разливало бешеную, неконтролируемую радость – вот оно, вот это – оно. То, чего Том хотел, даже больше – касаться без прослоек между ними, только он и я, только мы. То, чего не было никогда – почему-то, так странно, что не было, ведь это так, это так здорово, так сладко – тереться щекой, целовать и дуреть от вкуса, обводить каждый позвонок языком, обнимать напряженные бедра. Том прижался теснее – он хотел целовать всего Билла, хотел его стонов – где-то кто-то, кажется, хныкнул, и Билл снова двинулся под ним, невольно прислоняясь к Тому спиной. А потом прогибаясь в спине и прижимаясь уже задницей.
Это было слишком – так хорошо и так много. Том не соображал, почему не делал этого раньше и что делает сейчас – он купался в нем, он плыл и с ума сходил – вот оно, то самое, это оно. Краем глаза он заметил, как Билл рывком схватил девчонку за волосы и уткнул ее лбом в свое плечо, черт бы знал, зачем, но неважно, потому что теперь Билл двигался так, что Том скользил членом между его ягодиц, и еще – Билл запрокидывал голову и выдыхал. Влажно и часто. А потом снова двигался и прижимался к нему – или это Том прижимался, он не понимал уже, ведь не было разницы, кто из них, когда – вместе.
От доступного дрожали руки, было столько всего, столько Билла, что Том потерялся в нем – он хотел быть ближе, как можно ближе, мир сузился до одной жажды, и оказалось, что это так просто – всего лишь захотеть и решиться. И толкнуться вперед – в него, внутрь, чтобы – не только снаружи.
Билл застонал отчаянно и отрывисто, громко, и это было еще лучше – Том только снова и снова гладил горячую спину, целуя, и осторожно продвигался еще дальше и глубже, до самого конца, он умер почти, вцепившись в плечи Билла и чувствуя, как тот бьется под ним и кричит, кончая. Ему хорошо, как блаженный, повторял Том, тяжело дыша и ловя каждый удар его пульса, пока оргазм стихал, господи, ему хорошо со мной. Маленький мой.
В нем было так горячо и тесно, как никогда еще ни в ком не было, так невозможно сладко. Том поцеловал выступающий позвонок еще раз и снова толкнулся вперед. Билл издал какой-то звук, но он не заметил – и толкнулся еще раз.
В эту секунду под ребра врезался острый удар – Том даже не сразу понял, что это локтем – оглушенный яростью брата, он еще целый миг не понимал, откуда она и что вдруг произошло. И только когда второй удар прилетел с новой силой, еще злее и отчаяннее, заставив задохнуться, Том поднял голову.
И обнаружил себя в спальне Билла, прижавшимся к его спине, и… и… что, он что, его…
Тома буквально отбросило в угол кровати.
Происходящее не укладывалось в голове. Я не мог, не мог, в ужасе повторял Том, силясь избавиться от застывшей перед зажмуренными глазами картины – обнаженная спина Билла в полумраке и собственные руки, ласкающие, скользящие по ней. Этого не могло произойти с ними. Том жизнь потратил в невозможных усилиях спрятать даже малейший намек на то, что ему нравится видеть Билла в постели и слышать его, и теперь – что, что теперь? Что? Как все могло зайти так далеко, настолько далеко? Ведь Том туда даже и не хотел никогда.
Но в ужас и оцепенение, будто назло, вплеталось тягучее и сладкое – это оно, это было оно, Том. Вы прокляты оба, наверное, но это было – оно. То, к чему ты рвался всегда, как бы ни называл это сам – ты никогда еще не был так счастлив, как в эти невозможные несколько секунд, пока был с ним.
Том понятия не имел уже, думал ли вообще хоть когда-то о том, чего хотел бы на самом деле. Он знал только то, что теперь ничего уже не объяснить и не спрятать, все рухнуло, и ничего никогда больше не будет – все их доверие, весь их мир рухнули тоже, и неважно, что именно произойдет дальше. Билл сейчас разберется с девицей, и тогда дойдет очередь и до брата – Билл развернется и врежет ему еще раз, уже не локтем, и будет так отчаянно, так невозможно неправ, но Тому никогда до него этого не донести. Нет таких слов, которыми объясняют подобное.
Билл такой гордый, он так независим, он не простит тебе того, что ты сумел подобраться и заставить его ответить. Он не простит, что ты видел его слабым, поддавшимся и наслаждающимся твоей силой. Он увидит лишь это, а все остальное – то, как ты восхищаешься им, как благоговеешь перед ним, что он значит для тебя – он один, и всегда значил – так и останется пустым звуком. Том едва не задыхался от ужаса, всего лишь пытаясь представить, как именно сейчас все это может видеть Билл. После этого казалось смешным даже думать о том, чтобы попробовать попросить прощения – как можно просить о таком? Прости, что я показал тебе, что в любой момент могу прийти и взять тебя, как какую-то сучку, прости, что я вижу тебя тем, кого можно нагнуть и перед кем показать свою силу? Это даже звучало настолько нелепо, что Тома скручивало судорогой в одной попытке представить. За это не извиняются.
Ничего уже не откатишь назад, а в голове все равно бьется и бьется – как? Как сделать так, чтобы всего этого не случалось?
До ушей долетал громкий шепот Билла – только он умел орать шепотом, чеканить фразы, выплевывая слова так, что казалось – они в голове звенят.
- Да вы больные оба! – орала девчонка в ответ, а Том сильнее вжимался лицом в ладони, невидяще уставившись в темноту. – Гнилые насквозь! В вас ни хрена, блядь, человеческого уже! Ни в одном!
Билл что-то ей отвечал, резко и глухо – Том не слышал, это было неважно. Сейчас она уйдет, или, может быть, не уйдет, а будет орать здесь вечно, а мир Тома все равно больше не восстановится. Оба его мира погибли – параллельные реальности наконец-то столкнулись, и даже провалиться сквозь землю желания нет – куда? Там не будет Билла. Вообще ничего больше не будет.


На этом месте мысль стопорилась, упорно стекленея от этого факта, словно не могла пробиться дальше. Словно ее тоже парализовало – ты столько лет прятался, лелея свое, дорогое, а теперь наружу высыпалось вообще все, и повернулось таким боком, что ни дорогого, ни хотя бы отличного от мерзости Биллу там не увидеть. Ты всегда подозревал, что когда-нибудь попадешься – вот, это случилось. Если ты, вообще, сможешь теперь переварить это и не рехнуться.
Шум внезапно закончился нервным хлопком двери, и Том почувствовал, что задыхается. Он не слышал Билла – понимал, что тот где-то рядом, но отстраненно, умом, а услышать близнеца так, как они всегда ощущали друг друга раньше, в первый раз в жизни не получалось. Бояться удара – глупо, как и ждать слов – будто они что-то изменят теперь. Том не ждал ничего – он, казалось, просто завис, и уже было неважно, что именно сделает Билл. Устало велит ему убираться, ударит или молча, отвернувшись, упадет спать – что бы ни было, оно будет означать одно и то же. Ты предал меня.
- Том? – странным, будто надтреснутым голосом негромко позвал Билл, и Том поднял голову, обнаружив, что брат лежит, опираясь на локти, теребит покрывало и почему-то смотрит гораздо ниже его лица. – Ты не кончил.
Том открыл было рот и снова его закрыл, а сердце уже пропустило удар. Потому что эти слова означали точно что-то другое.
Билл смотрел на него, почти не моргая, не отрываясь. Смотрел на его член, и в памяти против воли всплывал другой его взгляд – в полумраке совсем другой комнаты, когда-то давно в Мехико, где горячий женский рот доводил Тома до оргазма, а Билл смотрел на него. Точно так же.
Том, как завороженный, качнулся вперед и подполз ближе – торопливо, сбивая простынь – коснулся обнаженной лодыжки, прижался лицом к согнутому колену. Билл сдавленно дышал, не двигаясь, и Тома едва не трясло – что бы это ни было, что бы ни происходило сейчас, это был Билл. Его Билл – на этом мысли заканчивались – и Том вжимался лицом в стройное бедро, потираясь лбом, касаясь расслабленными губами, ладонями – ты мое божество, ты свет, на который я только и могу идти. Пусть даже не понимая, пусть делая все не так – я дурак, Билли, я идиот, долбоеб последний, который все портит, но если бы ты знал, родной, маленький мой, если бы ты только знал. Если бы я смог показать тебе.
Несмелые ладони Билла запутались в волосах – Том поднял голову и перехватил дрожащие пальцы губами, целуя по одному. Как он там сказал – кончить? Это неважно, вообще неважно, слышишь. Важно совсем не это.
Его ключицы в полумраке казались еще более хрупкими, тонкими, Билл весь тонкий и хрупкий, напряжен, как струна – Том переплел их пальцы и прижался лбом ко впалому животу, касаясь губами обнаженной кожи. Он был так уверен, что Билл будет зол, а Биллу просто было точно так же страшно, и это меняло все, потому что означало, что Том ничего в нем и не понимал никогда.
Слов не находилось – ни одного – да и не могло найтись, какие возможны слова, когда рушится не только придуманный, так тщательно выстроенный тобой мир из лжи, но и тот, который ты всегда полагал реальным – тоже? Тот, в котором Билл и мысли не допускал, что ты можешь хотеть быть с ним, а на его месте появляется другой мир – где он хотел твоих прикосновений уже давно, и прятался так же тщательно, как и ты, раз понадобилось столько лет, чтобы нечаянно заставить его ответить. Правда, может быть, в мире Билла не существовало необходимых вам женщин, и все они и вправду появлялись случайно – он слишком верил тебе, чтобы допустить, что ты мог тоже бояться, тоже лгать и что-то подстраивать. Ты ошибался во всем, Том.
Потому что ни за что и никогда, ни в каком другом случае Билл бы не кончал под тобой с такой жаждой, почти мгновенно, лишь только ты решишься и прикоснешься к нему. От этой мысли перехватывало дыхание, к горлу подкатывал ком, и Тома трясло так, что полумрак перед глазами сливался в сплошную мельтешащую, перемежаемую вспышками пелену. Я люблю тебя, Билли – шептали его пальцы, отчаянно стискивающие руки брата, переплетающиеся с ними – я такой идиот, она права была, мы больные оба с тобой. Мы не люди даже, наверное, я даже сейчас к тебе прикасаюсь – и мне все еще страшно, потому что нет никого, за кого я мог бы спрятаться от тебя. Я так привык прятаться, Билли. Я так от этого устал.
Слезы душили, и хотелось завыть в голос, уткнувшись лицом в пахнущего родным уютом и тишиной Билла. Вцепиться в него так, чтобы услышал, понял – чтобы даже без слов, которых все равно не найти.
Ладонь брата нервно выскользнула из хватки и легла на плечо – Том едва не задохнулся, почувствовав, как она беспомощно, отчаянно гладит его, такая горячая и дрожащая. Она громче всего говорила, что Билл тоже не знал, как они справятся с этим, как не знал Том. И неясно было, ни как им теперь жить дальше, ни что вообще будет – дальше. Неясно было даже, что конкретно эта сегодняшняя девица заметила, и как потом себя поведет, и не аукнется ли из-за этого завтра им обоим эта ночь таким ужасом, какого, наверное, они и заслуживают.
Неясно было пока ничего, кроме того, что лгать Биллу больше не нужно. Том глотал слезы, вжимаясь в него и дурея от робкого, еще только пробующего – вот так, без прослоек – тепла его ладони на плече – и понимал, что так думать глупо, наверняка, но ему, кажется, этого совершенно достаточно.
Все остальное – неважно.


fin


"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Ответить

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 1 гость