• Администратор
  •  
    Внимание! Все зарегистрировавшиеся Aliens! В разделе 'Фото' вы можете принять участие в составлении фотоальбома. Загружайте любимые фотографии, делитесь впечатлениями, старайтесь не повторяться, а через пару-тройку месяцев подведем итог и наградим самого активного медалью "Великий Фотокорреспондент Aliens"!
     

Австрия {slash, RPF, romance, POV, Билл/Том, PG-13}

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

Австрия {slash, RPF, romance, POV, Билл/Том, PG-13}

#1

Непрочитанное сообщение Aliena » 05 апр 2018, 22:44


Название: Австрия
Авторы: Unreal, ethyil
Жанр: slash, romance
Рейтинг: PG-13
Пейринг: Bill/Tom, Tom's POV
Статус: закончен
Размер: mini
Предупреждение: вообще неконтролируемый свун, а дальше, как снежинка ляжет.
"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

#2

Непрочитанное сообщение Aliena » 05 апр 2018, 22:46


Ох, нееет! Ну, почему, а? Какого... Чёрт! Здесь так хорошо, так тепло, жарко даже, но это такая приятная сонная жара, из неё совершенно не хочется выбираться наружу. Чем они тут в Австрии набивают подушки? Снотворным? Кажется, слышу спокойное размеренное буханье собственного сердца и не дыхание даже, а сопение. Глаза не хотят открываться, а я, честное слово, не собираюсь их заставлять. Во всём теле такая приятная расслабленность, словно кровать стоит в скоростном лифте, поднимающемся вверх. Вот бы продрыхнуть в этом тёплом коконе весь день... Но одна маленькая назойливая муха уже целую вечность достаёт меня то слева, то справа, не переставая противно жужжать: «Тоом, ну, просыпайся! Хватит спать! Ну, Том!». Господи, да что ему надо от меня? Переворачиваюсь на другой бок и с рычанием стараюсь отползти ближе к спинке кровати, одновременно зажимая со всех сторон толстое стеганое одеяло. Отлично. Теперь ему до меня не добраться, пусть жужжит сколько угодно, лично я собираюсь засунуть голову между двух набитых снотворным подушек и отключиться как минимум до обеда...
- Бииилл! Ты спятил что ли?!
Такой подлости я не ожидал. Ледяная лапка надоедливой мухи каким-то чудом пробралась через одеяльную защиту и погладила меня по голому животу... Вот чёрт! Меня чуть судорога не скрутила! Где он так руки-то успел заморозить? Курил, конечно, на улице... И почти наверняка специально лепил снежки без перчаток, чтобы прийти и пытать меня холодом. Брат у меня тот ещё садист.
-Том, ты знаешь, на кого похож? Ты как хомяк в вате, как в зоомагазине, помнишь?
- Билл....
- Это у них что-то типа гнезда, у хомяков..., - продолжает он как ни в чём ни бывало, совершенно не реагируя на мои хриплые мольбы, - зарываются в вату и спят весь день. Ты сюда за этим приехал? Спать?
Я не знаю, зачем я сюда приехал. Зачем я вообще поддался на уговоры Билла, ни с того ни с сего загоревшегося любовью Густа к лыжным развлечениям, и согласился провести рождественские праздники на австрийском лыжном курорте, где из-за разряженного прохладного воздуха мне всё время хочется впасть в спячку. И правда, как хомяк... Нет, здесь здорово, я не отрицаю. Целая высокогорная деревня первоклассных отелей под видом обычных деревянных домиков с каминами и ёлками, куча маленьких кафе и уютных баров, где бородатые мужики, похожие на Санта-Клаусов, целыми днями варят глинтвейн, а в перерывах пиликают на скрипках какое-то местное кантри. Биллу очень нравится. Он как восторженный щенок нарезает по курорту круги, опустошая сувенирные лавки и до смерти пугая лыжных инструкторов.
Мы здесь всего три дня, я ещё толком не могу сообразить, где нахожусь, а Билл уже успел разузнать про все местные забегаловки, перезнакомиться с хозяевами мало-мальски интересных ему заведений и ведёт себя так, как будто прожил здесь лет двадцать, не меньше. Я за него рад. Но я хочу ещё немного поспать... хоть чуть-чуть...
— Ты весь горячий и вспотевший ото сна, - шепчет он, разгребая в подушках небольшую нору, чтоб добраться до моей головы. Наклоняется и дует в лицо, скребёт всё ещё холодными пальцами по моей шее, другой рукой распутывая дреды, - ты уже не хомяк даже, ты, знаешь ли, морская свинка...
Не выдерживаю и смеюсь, вытягивая шею, чтоб открыть его пальцам полный простор для чесания: всё-таки чертовски приятно... Они холодные, а шея у меня и вправду горячая. Здорово.
- Забалдел, да? – ласково и коварно спрашивает, - спать уже не хочешь? – целует в висок, скользит губами выше, стирая испарину у корней волос.
Я правда уже не хочу спать. Есть идея получше. Выпутываю одну руку из одеяла, кладу ладонь ему на затылок, притягивая ближе, прижимаюсь губами к его шее, дотрагиваюсь языком. Чувствую лёгкий и почему-то приятный аромат сигаретного дыма и ещё чего-то тёплого, детского. Второй рукой обнимаю за талию. Сейчас я сделаю лёгкий рывок и брошу его на кровать рядом с собой. Навалюсь сверху, стягивая с него одну из моих безразмерных маек. Если уж мне пришлось проснуться, то это будет лучшее пробуждение, которое только можно представить....
- Ну, вот и славненько! – внезапно изрекает он тоном, каким с нами обычно разговаривает хозяин гостиницы, когда интересуется, всем ли мы довольны.
Пока я соображаю, к чему это, Билл одним гибким движением выворачивается из моих рук, одновременно стаскивая одеяло на пол. Я мог бы догадаться, что он опять издевается.
- Всё, пошли завтракать. Я так есть хочу – умираю просто!

Завтракаем мы в маленьком ресторанчике, расположенном в соседнем с нашим домике. Так Билл решил. У нас вообще что-то последнее время всё решает Билл.
Я удивляюсь, откуда у него столько энергии. Последнюю неделю перед отпуском я буквально на себе таскал его по бесконечным телешоу, на которые нас наприглашали, видимо, обрадовавшись, что мы вернулись в Германию после тура.
Теперь мы поменялись ролями. Билл проснулся, ожил, радуется жизни, а я не могу толком открыть глаза, вот он постоянно и тянет меня куда-то, почти силком, счастливо улыбаясь и ухохатываясь над моим недовольным ворчанием.
Мы сидим за маленьким столиком, покрытым белоснежной накрахмаленной скатертью, и я отчаянно хочу задёрнуть шторы: солнце здесь, отражаясь от заснеженных вершин, светит просто невыносимо ярко, режет глаза до слёз. Наш столик стоит прямо у окна с весёлыми цветастыми занавесками. Билл почти забрался на подоконник и восторженно пересказывает мне всё, что я и сам прекрасно вижу. Какие там, за окном, горы, величественные, словно уставшие от жизни, снисходительно и ласково наблюдающие за суетящимися на склонах людьми в разноцветных комбинезонах. Какое небо, высокое, холодное, ярко-голубое, пронизанное солнечными лучами и снежным сиянием.
А ещё там, за окном, холодно. Мне холодно, а я этого терпеть не могу. И ненавижу рано вставать. Я в принципе ненавижу вставать, вообще весь отпуск провёл в постели, если бы не Билл. Нет, здесь хорошо, кормят очень вкусно и как-то по-домашнему, и обстановка почти как у нас дома, на кухне. У мамы вот точно так же было когда-то: такие же занавески, такие же плетёные корзиночки для хлеба и салфеток. Даже диван на кухне у нас был такой же мягкий. И подлокотник удобный. И если мне кто-нибудь ещё даст плед, я буду благодарен ему до конца жизни.
Билл замолчал: заметил, что я уже слегка не с нами. А мне всё равно, я не буду открывать глаза. Ни за что на свете. Билл все ещё молчит. Мне жутко интересно, что он делает, и я всё-таки сдаюсь и осторожно открываю один глаз. Он сидит передо мной на корточках с большой белой кружкой кофе с молоком и тупейше улыбается.
— Том, если ты немедленно не проснёшься, — а сам дергает меня за дредлок и многозначительно косится на чашку, — я тебя укушу!
— Кусай.
И эта сволочь меня кусает, прямо за щеку, не больно, но очень неожиданно. И отхлёбывает из моей чашки. Отбираю у него кружку и с трудом сажусь снова, вдыхая кофейный аромат и пытаясь прийти в себя. Билл улыбается ещё шире и, сложив руки у меня на коленях, пристально следит, чтобы я не вздумал снова закрыть глаза.
Нашу безнадёжную борьбу с моим сном прерывает довольно неприятное событие. Мне-то опять и снова всё равно, но я точно знаю, что Билл сейчас будет злиться и метать громы и молнии. К нам идёт Джимми Ошзенкнехт: мы познакомились с ним на какой-то вечеринке, и одно время ходили слухи про его с Биллом дует. Билл, естественно, негодовал и старательно улыбался на камеру.
Полушёпотом предупреждаю Билла о его появлении и с сожалением смотрю, как с его лица моментально исчезает расслабленно-счастливое выражение, сменяясь надменным безразличием.
— Привет! — от жизнерадостности Джимми меня тошнит, хотя я и понимаю, что он в принципе неплохой парень. — А вы что делаете на этом курорте для пенсионеров? Меня-то родители притащили…
Здесь действительно практически нет молодёжи, особенно «золотой»: слишком дорого и скучно; позволить себе здесь отдыхать могут лишь замученные делами директора крупных фирм, их жёны с маленькими детьми и прочие очень обеспеченные люди. Поэтому, что самое приятное, нас тут никто не знает, не узнаёт и не замечает, не наш «контингент».
Билл поднимается и разворачивается к нему с совершенно зверским выражением лица.
— Отдыхаем, — он уже не может, да и не хочет скрывать раздражение, — и отвалили кучу денег, чтобы нам никто не мешал.
Джимми явно озадачен, но не оставляет попытки завязать разговор, тем более, что я довольно приветливо ему киваю: видно, что ему, как и мне, здесь не очень-то нравится и он искренне рад встретить хотя бы нас.
Билл, не удостоив его ещё одним взглядом, садится за стол и берёт свою чашку, задумчиво отламывая кусок от свежеиспечённой булки. Потом поднимает глаза и снова смотрит на Джимми, вопросительно дёрнув бровью, так, что тот меняется в лице и уходит, оставляя нас вдвоём.
Я сразу понимаю, что, как бы Билл ни мешал мне жить своей восторженностью, его «звёздную» манеру вести себя я переносить точно не могу. Брат, насупившись, молча жуёт хлеб и смотрит куда-то мимо меня.
— Зря ты так, — слов найти не могу совершенно, слишком привык молчать, отделываясь «ага», «угу» и «отстань», — потом будешь полгода объяснять, что на тебя нашло.
— Я могу хоть поесть нормально? — он срывается теперь на меня и снова хмурится.
Я спешно оглядываюсь вокруг, прикидывая, что может занять внимание моего братца настолько, что он забудет злиться. Народу мало: за соседним столиком радостно смеётся малыш лет трёх, которого светловолосая девушка, мать, наверное, или няня, пытается накормить какой-то кашей. Он отворачивается от ложки и вдруг показывает на меня пальцем, что-то вереща про «дядю и его голову». Показываю ребёнку язык, он, ничуть не теряясь — мне, и я краем глаза замечаю, что Билл, по крайней мере, перестал хмурить брови и с интересом наблюдает за нами. И тут я вижу то, что мне нужно.
— Билл, смотри, какая у того мужика шапка, с рогами, — глазами показываю на огромного, как мне кажется, норвежца, сидящего слева от нас у стены.
Глаза у брата уже откровенно смеются, но он запихивает в рот ещё кусок, и продолжает строить из себя недовольного, нравится, наверное, что теперь я с ним ношусь.
— Спорим, что ему жена её подарила? — заговорщически шепчу ему на ухо. Он не выдерживает и хохочет, зажав рот рукой и пытаясь проглотить несчастную булку.
Отсмеявшись, он быстро допивает свой кофе, и я понимаю, что день мне предстоит нелёгкий:
— А теперь пойдём на склон.

Обычная пёстрая и шумная толпа туристов в разноцветных пуховиках уже толпится у подъёмников, болтая, кажется, на всех языках мира и увлечённо перебирая купленные в окрестных магазинах сувениры. Билл проталкивает меня сквозь неё чуть ли ни за шкирку, налево направо раздавая «сорри» и «экскьюз ми». Наконец, падаем в кресла на линии, ведущей к трассе «Слалом-гигант».
- Билл, ты опять за своё? На лыжи встал три дня назад, какой тебе слалом-гигант? Убиться хочешь? – тихо ворчу себе под нос, скорее уже просто по привычке, не надеясь на внезапное проявление со стороны брата здравого смысла или хотя бы инстинкта самосохранения.
- Ты же знаешь, я быстро учусь, - отвечает он, с нетерпением высматривая впереди долгожданный склон, - и потом, инструктор наш мне разрешил...
- Кааак?! Он ещё не покончил с собой?!
- Том, ты больной, - ржёт, запрокинув голову, я тоже смеюсь и натягиваю ему шапку на нос.
Подъёмник доставляет нас на ровную площадку, покрытую слоем утрамбованного снега. Здесь несколько деревянных домиков: прокат снаряжения, офис инструкторов и спасателей, что-то вроде небольшой будки, где можно попить горячий кофе из одноразового стаканчика. Билл без колебаний тащит меня к первому – за лыжами.
- Билл! – завидев нас, радостно восклицает очередной «Санта-Клаус», заведующий прокатом. Одет он в один из этих белых пушистых свитеров с изображением коровы на лыжах, символа курорта. Отмечаю про себя, что надо бы не забыть, прикола ради, купить такой Густаву в дополнение к той его дурацкой футболке...
- Привет, Карл! – салютует Билл, оглядывая ровные ряды лыжных палок, - мои не забрали?
- Никому их не даю, - с улыбкой до ушей подмигивает тот, - твои значит твои.
Я ни черта не понимаю, о чём они говорят. Такое ощущение, что это какой-то секретный пароль и отзыв на него.
- А брат кататься будет сегодня? – добродушно интересуется Карл, доставая откуда-то из завалов снаряжения пару чёрных лыж, раскрашенных серебряными звёздами, и вручая их Биллу вместе с лыжными ботинками и палками.
- Будет-будет, - кивает Билл ещё до того, как я рот успеваю раскрыть, - дай ему эти... ну, с... Помнишь, я вчера нашёл?
«Санта-Клаус» смотрит на меня с уже нескрываемым весельем, словно это я тут расхаживаю в свитере с коровой, а не он.
- Держи, - хмыкает он и протягивает мне ярко-жёлтые, совершенно дурацкие лыжи с... бля, с медвежатами.
- Я на этом кататься не буду, - шарахаюсь в сторону.
- Окей, Том, тогда я один, что ли, покатаюсь? – ехидно усмехается брат, застёгивая ботинки – он прекрасно знает, что я не пущу его ломать кости на трассе одного.
- Дайте мне другие, - бурчу я.
- Сожалею, но все другие комплекты уже записаны, - они оба с трудом сдерживаются, чтоб не заржать.
- Отлично!
Хватаю проклятые лыжи, сбрасываю кроссовки и сую ноги в ботинки. И как только Биллу удаётся каждый раз оставлять меня в дураках?
На лыжне многолюдно и шумно. Главным образом потому, что справа от основной трассы отгорожен небольшой склон для детей туристов, пришедших покататься, где дюжина трёх-четырёх-пяти-леток увлеченно лепит снеговиков и обкидывает друг друга снежками под присмотром нянь. Если честно, я твёрдо уверен, что мой брат должен быть среди них. Но Билл так же твёрдо уверен, что он без пяти минут олимпийский чемпион в супер-слаломе, так что мне ничего не остаётся, кроме как поставить чёртовы лыжи с медвежатами на снег и начать пристёгивать их к ботинкам.
- Не спеши! – доносится из-за спины насмешливый голос, я поворачиваюсь как раз вовремя – большой влажный снежок попадает мне прямо между глаз. Слышу, как Билл хохочет. Сейчас он пожалеет...
Мгновенно срываюсь к сугробам на детском склоне, мотая головой и стряхивая снег с лица. Краем глаза замечаю: Билл тоже времени не теряет – бросается к соседнему сугробу и уже лепит следующий. Трёхлетки восхищённо замирают и молча наблюдают за нами. Сгребаю снег, комкаю его в ладонях, прицеливаюсь и... попадаю Биллу прямо в голову, сбивая шапку. Почти сразу же получаю ответный в грудь. Потом в живот и опять в лицо... Вот чёрт! Братец у меня просто автомат по изготовлению и метанию снежков! Но у меня есть план.
- Эй, парень, - говорю краснощёкому пацану, застывшему неподалёку с раскрытым ртом, - не поможешь закидать того чокнутого дядю снегом?
Малыш удивлённо хлопает глазами. Кажется, он не понимает по-немецки. Но его более сообразительный приятель догадывается, о чём речь, и с энтузиазмом принимается пулять в Билла снежками. Через секунду его примеру следуют остальные.
- Так нечестно! – орёт Билл, закрывая голову руками и падая на колени, - нечестно!
Снежное побоище длится уже около десяти минут. Половина детей перешла на сторону Билла, и теперь мне достаётся не меньше, чем ему. Кажется, что снег уже повсюду – в шапке, за шиворотом куртки и даже свитера, в ботинках и в перчатках... Я совершенно выдохся, да и Билл измученно улыбается и, похоже, уже не пытается бороться. Подползаю к брату и, ухватив его за шиворот куртки, оттаскиваю его из-под перекрёстного снежного огня. Дети, к счастью, и не думают нас преследовать – так поглощены битвой друг с другом.
- Нет, ну классно же? – задыхаясь, пополам с хохотом выдавливает Билл, - скажи, а?
- Да, супер, - бросаю я, стараясь выглядеть почти равнодушно, - нет, серьёзно, Билл, стоило тащиться сюда, чтоб поиграаа…, - падаю носом в снег, обо что-то запнувшись. И в ту же секунду где-то совсем рядом слышится писклявое хныканье и всхлипы.
Поднимаюсь, стирая с лица подтаявшую ледяную кашу, и вижу нагромождение каких-то снежных кусков, о которое я, наверное, и запнулся, а рядом – малыша лет трёх в зелёной куртке и шапке, похожей на гномский колпак, переводящего наполненный слезами взгляд от груды снега на меня и обратно. Кажется, это тот самый, которому я показывал язык за завтраком.
- Что за…, - непонимающе изрекаю я.
- Молодец, Том, - с наигранной трагичностью в голосе шепчет Билл, похлопывая меня по плечу, - ты сломал чужого снеговика. Молодец…
- О, Боже, - закатываю глаза, а малыш начинает хныкать чуть громче.
- Не плачь, - брат садится перед этим плаксивым пацаном на колени и протягивает ему руку, - я Билл. А тебя как зовут?
- Тиииим…, - выхныкивает тот.
- Не переживай. Это Том. Он сейчас сделает тебе нового снеговика! – Билл ехидно подмигивает, не обращая внимания на совершенно офигевшее выражение моего лица.
- Я не…, - начинаю.
- Правда? – пищит Тим, давя последние всхлипы.
- Ну, конечно! – Билл похож на доброго эльфа, одаривающего детей игрушками. Убил бы…
- Только это не снеговик, - доверительно шепчет Тим брату, - это минипут…
- Слышал, Том? Это минипут!
Это хрень какая-то, а не минипут! Я ничерта не умею лепить ни снеговиков, ни этих... как их... Чёрт! А Тим уже раздаёт ценные указания, словно прораб на стройке...
- Пойду куплю нос, - сообщает мне Билл, злорадно наблюдая за моими попытками скатать из рыхлого снега шар.
- Что? – недоумённо спрашиваю.
- Нос, нос, - бросает брат, - это же минипут. Нужно купить нос, - разворачивается и уходит вверх по склону, туда, где кучкуются небольшие лавочки.
Битый час вожусь с грёбанным уродским минипутом. Билла всё нет. Получилась какая-то снежная баба с ушастой головой и отрубленными руками... Но Тим, кажется, очень доволен. Он уверен, что с носом этого минипута от киношного будет не отличить...
- Здравствуйте, - слышу неподалёку, когда пытаюсь по просьбе Тима увеличить одно ухо.
Оборачиваюсь. Рядом стоит та самая светловолосая девушка из кафе, пытавшаяся накормить Тима кашей.
- Привет, - говорю, отмечая про себя, что видок у меня после снежного боя и постройки снеговика, должно быть, тот ещё....
- Я Анна, - улыбается девушка и подходит ближе, - это мой брат, Тим.
- Да, мы уже познакомились... Я Том.
- Мы тут с родителями. А вы с кем?
- С братом… с ним, - отвечаю, кивая на приближающееся к нам лохматое черноволосое существо, облепленное снегом и сияющее стоваттной улыбкой.
- Я купил нос! – издалека радостно уведомляет нас Билл.
- Что? – Анна переводит недоумённый взгляд с меня на Билла.
- Нос для минипута! – громко уточняет её брат.
- Яяясно..., - тянет она.
- Привет! – радостно здоровается Билл, протягивая девушке руку. Та пожимает с некоторой опаской, - Билл! А это Том...
- Анна. Да, я уже знаю....
- Вот нос, - брат извлекает из перчатки полосатый красно-белый леденец в виде крючка, и вставляет его туда, где у снежного уродца примерно должна быть середина лица.
- Здорово! – восклицает Тим и начинает прыгать на месте, хлопая в ладоши.
- Ну, всё, а теперь кататься! – радостно изрекает Билл и, махнув рукой нашим новым знакомым, тащит меня за рукав на трассу слалом, где остались лыжи. Я, кажется, понял... Сегодня международный день пыток?
Едва успеваю пристегнуть лыжи к ботинкам, когда брат уже срывается вниз с криком: «Догоняй!». Я вообще-то тоже взял несколько уроков у инструктора, так что лыжи мои не разъезжаются в стороны, и спускаюсь я довольно уверенно... Просто не горю желанием сломать себе шею....
Вдруг замечаю, что фигурка Билла, виднеющаяся вдалеке у края трассы, как-то странно изгибается, а в следующую секунду падает и безвольно летит вниз по склону. Сердце ухает куда-то в пятки. Страх мгновенной ледяной волной обрушивается на меня. Я вижу только его неподвижное тело, слышу собственный пульс в висках и голос: «Только не это... Только не это... Пожалуйста, только не это...». Не замечаю, как отстёгиваю лыжи, бегу к нему. Его притормозило о небольшую ель, растущую у самого борта. Он не шевелится. И не отзывается. Боже, почему он не шевелится? Падаю перед ним на колени. Глаза закрыты, снег облепил лицо... Судорожно счищаю его пальцами, тихо зову по имени... Вдруг вспоминаю: где-то слышал, что нельзя шевелить – может быть, шея повреждена или позвоночник... Наклоняюсь, дышу на лицо, приглаживаю выбившиеся из-под шапки волосы с застывшими в них льдинками... Билл... Билл, какой же ты дурак... Мне уже не страшно. Страх сменяется паникой. Беспомощно оглядываю трассу – мимо проносятся лыжники. Ни одного спасателя. Никто не замечает нас. И вдруг... Уверен, что мне это показалось... И опять! Хитрая улыбочка скользит по облепленной снегом роже!
Он уже откровенно хохочет надо мной, щурясь на ярком солнце. Я просто в бешенстве...
- Тварь! Какая же ты тварь! – ору вне себя от ярости.
Хочу просто на месте прибить его, но жалко... Поэтому начинаю зарывать Билла в снег. Нагребаю ладонями на голову, на лицо, за шиворот, в капюшон. Он это заслужил, он самая настоящая маленькая сволочь, которая... которая... Которая просто издевательски ржёт над моими попытками отомстить и извивается, как ящерица, хватая снег горстями и бросая мне в лицо.
Психую. С меня хватит. Поднимаюсь и, не глядя больше на брата, иду вверх по трассе. Мне надоело. Пусть сам тут катается... Слышу позади жалобное:
- Тоооом...
Поворачиваюсь. Билл стоит, поджав ногу и опираясь рукой на борт.
- Что ещё?
- Том, я не могу идти... Ногу подвернул...
В первую секунду я чувствую острый приступ злорадства, а также сильное желание оставить брата тут с подвёрнутой ногой. Чтоб понял разницу между юмором и жестокостью. Но он так смотрит на меня, такими глазами... что щёки у меня тут же начинают гореть от стыда за подобные мысли.
Возвращаюсь и, положив его правую руку себе на плечо, обнимаю за талию. Он идёт, от боли втягивая сквозь зубы воздух. И я опять чувствую себя виноватым. Во всём.

— Болит?
Я знаю, что болит, и меня бесит, что я ничего не могу не сделать. Разве что обезболивающим накормить, только Билл уже наелся таблеток месяца два назад на всю оставшуюся жизнь и ни за что не станет снова пить их сейчас. Говорит, что его воротит от одного вида.
— Нет, не очень.
Мы сидим в кафе, расположенном на смотровой площадке и видим, как долину под нами начинает застилать лёгкий туман. Вечереет. Солнце уже зашло за горизонт, свет сразу стал мягче, а невыносимо белый снег приобрёл какой-то нежно-розовый оттенок. Хотя, может быть, мне это только кажется: в зале весело трещит камин, отблески огня пляшут на бревенчатых стенах и в морозных окнах, окрашивая всё вокруг умиротворённо теплыми красками.
Пока мы ждём заказ, Билл снял ботинок и, закинув ногу на соседний стул, растирает ушибленную лодыжку. Она, кажется, распухла, и я прошу пробегающего мимо официанта принести лёд. Когда я прикладываю его к ноге, Билл вздрагивает и морщится, потом кладёт руку на мою ладонь и шепчет прямо в ухо:
— Спасибо ... но не надо делать такое серьёзное лицо.
Я резко поворачиваю голову, на ходу подбирая слова, мы сталкиваемся лбами, и я больше не могу злиться: он виновато улыбается и озорно сверкает наглыми глазищами, приложив руку к ушибленному лбу. К моему лбу.
Приносят наш глинтвейн и какую-то еду. Есть хочется страшно, и минут пятнадцать мы усиленно жуём, переглядываясь и разыскивая на столе, что же можно съесть ещё. Потом Билл, забыв о своей ноге, опять начинает что-то рассказывать, а мне опять жутко хочется спать, хоть спички в глаза вставляй.
— Пойдём домой, — он заново шнурует ботинки и протягивает мне руку. чтобы помог встать. А потом шепчет с такой нежностью, что у меня подкашиваются ноги и держать теперь нужно меня:
— Поспишь.

Мы медленно идём по улице, Билл всё ещё хромает, но обнимать себя не позволяет, привычка, видимо. В расстёгнутой куртке, мокрых по колено штанах он напоминает мне трёхлетку, наигравшегося в снегу. Биллу сравнение не понравилось и он тут же начал его опровергать, цепляясь за мою руку с криком на пол-улицы:
— Том, ты только посмотри какое вон там дерево, красиво да?
Как мы дошли я не помню. Закрываю глаза и в памяти сразу же всплывает наша улица: много снега, вымотавшиеся лыжники, развалившиеся так же как мы полчаса назад в ресторанчиках и потягивающие эль, лоснящиеся от удовольствия хозяева маленьких гостиниц, встречающие на крыльце очередных постояльцев или провожающие уезжающих. Хотя таких мало. Сезон в самом разгаре. Сквозь сон слышу, как Билл что-то говорит про "Том, спать всё время неинтересно", но всё-таки накрывает меня одеялом и уходит, погасив свет. С улицы доносится лай какой-то собаки и детский смех. А потом тишина и отблески последних солнечных лучей на противоположной деревянной стене.
Проснувшись, я никак не могу понять, сколько времени. За окном темно, гор уже не видно, зато везде расползлись огоньки маленьких окон и уличных гирлянд. Сильно пахнет горячим воском.
— Семь часов, ты жуткий соня, — Билл сидит на полу перед низким журнальным столиком и старательно расставляет на нём какие-то фигурки. В комнате темно. У него на столе горит свеча, но от неё никакого света, только тени.
— Что это? — почти обречённо спрашиваю я, садясь на кровати и прикидывая, откуда бы достать кофе и какую-нибудь сладость, не слезая с неё.
— Сувениры, я тут гулял, пока ты спал. Знаешь, на нашей улице столько всяких магазинов. Глаза разбегаются. Вот смотри, — он вытаскивает какое-то странно существо, — вот этот гном на тебя похож, я Георгу подарю, он будет над ним шутить, а то ты ему вечно слово не даёшь вставить.
— О боже, — притворно стону я и откидываюсь обратно на кровать.
— Вот уж нет! — вопит Билл и одним прыжком садится сверху. — Том, ну не спи.
Я пытаюсь его отпихнуть, а он хватает меня за руки и прижимает к кровати.
— Пойдём подышим, там же такая погода и ярмарка ещё сегодня, та, большая, помнишь я тебе проспект читал?
Я что-то пытаюсь возразить, я правда не могу заставить себя куда-то там выйти, но он уже увлечённо рассказывает, сколько всего там можно увидеть, даже я с трудом разбираю слова. А потом вдруг резко наклоняется ко мне и совершенно серьёзно говорит, глядя прямо в глаза:
— Ты ведь знаешь, что я от тебя не отстану?
И ложится мне на грудь, неожиданно, я даже охаю от внезапной тяжести, целует шею, очень нежно, иногда прихватывая зубами. Я знаю, что не отстанет, это он так время даёт, подумать, а потом меня ждёт такой концерт, что мало не покажется.
— Ну пойдём, — спихиваю его с себя и встаю, — только ты уверен, что после твоих походов у нас ещё есть на что жить?
А он радостно и очень убедительно кивает, запустив в меня найденной в недрах кровати подушкой. На улицу мы вываливаемся, отвешивая друг другу подзатыльники и ссорясь из-за абсолютно одинаковых перчаток, которые, конечно же, не можем поделить, хоть их и две пары.

***
Представитель компании, продавшей нам тур, с пеной у рта уверял, что нам просто сказочно повезло, потому что время нашего пребывания приходится как раз на проведение какой-то местной ярмарки. Подозреваю, что это что-то вроде глобальной распродажи сувениров... Иначе, зачем Биллу так рваться туда?
Ярмарка – огромная площадь в центре посёлка, расцвеченная тысячами огней и гирлянд, разделенная десятками торговых рядов и утыканная дюжинами ёлок. Вообще-то выглядит впечатляюще. Особенно парни на ходулях в клоунских прикидах – рожи у них раскрашены золотой краской, на головах высокие трёхрогие колпаки, они передвигаются в толпе трёхметровыми шагами и рассыпают на головы туристов блестящее конфетти. Отовсюду слышатся крики зазывал, смех, музыка... Все местные вырядились в национальные костюмы, и создаётся впечатление, что гуляешь по поместью Санта-Клауса, населённому аномально большими эльфами.
Мы с Биллом идём по центральной улице ярмарки и вертим головами во все стороны, словно две заводные игрушки. Хочется видеть всё и сразу, голова даже немного кружится от свежего холодного воздуха, то и дело взлетающих в ночное небо и рассыпающихся там огненными цветами фейерверков, весёлой людской суеты, дразнящих запахов... Запах – именно он приводит нас к лотку в форме гигантского бочонка, где в пол-литровых бумажных стаканах продают горячий ароматный глинтвейн.
- Два, - коротко заказывает Билл, выкладывая на прилавок из кармана несколько евро.
Продавец внимательно смотрит на нас, молчаливо решая про себя, есть ли нам восемнадцать и можно ли нам пить. Но Билл отвечает ему на это своим фирменным взглядом «в чём проблема?», и он, любезно улыбнувшись, наполняет наши стаканы глинтвейном.
Пьём на ходу, потягивая обжигающую жидкость через отверстия в крышках. Билл тянет меня за рукав и приводит к месту, где столпилась пара десятков туристов. Все они смотрят устроенное на небольшом возвышении кукольное представление, где три куклы-принцессы отважно сражаются с куклой-колдуньей, до смешного напоминающей Саки... Мы оба уже немного пьяны, поэтому хохотать начинаем сразу, как только видим копию нашего телохранителя на сцене и поворачиваемся друг к другу. Билл опирается на моё плечо и давит приступ смеха, пытаясь запить его вином.
- Ну, всё правильно, да? – тихо шепчу ему, кивая на кукол-принцесс, - вот и фанатки – рвутся за автографами...
Билл неожиданно громко фыркает, захлебнувшись, и выплёскивает изо рта всё вино, что ещё не успел проглотить. Чуть наклоняется и ржёт, иногда покашливая. Я хлопаю его по спине и мило улыбаюсь удивлённо воззрившимся на нас людям – им не понять...
Через минуту мы с ним уже бежим поглазеть на конкурс ледяных скульптур, где люди бензопилой и феном делают такие вещи изо льда, что мне приходится направить немалую долю внимания на собственную челюсть – чтоб не упала в снег. Вовремя замечаю возле фигуры минипута восторженного Тима и его сестру. Хватаю брата за воротник и тащу подальше от места конкурса – мне не хочется полчаса выслушивать «Том, сделай мне такого же!».
-Давай хоть поздро... поздороваемся, - смеётся Билл, когда я уже вытаскиваю его на свободный пятачок возле лавки, заставленной семейством деревянных гномов.
От глинтвейна его немного разморило, щёки горят румянцем, взгляд блестит от отражённых в глубине глаз гирлянд. Я застываю, разглядывая его лицо, ощущая, как изнутри поднимается тёплая волна нежности...
- Не хочу, - шепчу еле слышно и крепко обнимаю его, - не хочу никого больше видеть...
Он молчит. Только ещё крепче обнимает в ответ. С минуту стоим так, забыв обо всём, думая лишь друг от друге. Потом отстраняемся.
-Купим ещё? – весело спрашивает брат, подбрасывая в руке пустой стакан.
Окидываю взглядом улочку и замечаю прилавок с вывеской «Грог», за которым стоит австрийка в пиратской шляпе.
Горячий грог, кажется, ещё вкуснее, чем глинтвейн... Мы минуем улицу мини-тиров и прочих мелких аттракционов, сворачиваем направо и попадаем в ряды, где торгуют игрушками.
- О, нет, только не сюда! – сразу же заявляю я и пытаюсь развернуть Билла в противоположную сторону.
- Почему это? – совершенно серьёзно спрашивает он, - хочу тебе купить кое-что...
- Что? – во мне уже вступили в жестокую борьбу настороженность по поводу вечных шуточек Билла и любопытство.
- Пойдём, - загадочно бросает он и тянет меня за рукав.
Мы идём, рассматривая прилавки, на которых выставлены куклы, гномы, бесконечное разнообразие Санта-Клаусов... Есть даже деревянные лошадки, какие были в детстве, и марионетки вроде тех, что участвовали в спектакле. Марионетку с лицом Саки я бы купил, пожалуй....
- Вот оно! – восторженно выдыхает Билл.
Поворачиваюсь... С трудом сдерживаюсь, чтоб не налететь на Билла и не взлохматить его и без того лохматую голову за очередной прикол. На прилавке, перед которым мы оба застыли, как полные придурки, уютно расположились несколько десятков плюшевых медведей. Все они лупят на меня свои глаза-пуговки, словно говорят: «Ну, что, Том? Ты правда до сих пор любишь мишек? Ну, ты даёшь!».
- Очень смешно! – я стараюсь сдерживать смех – знаю ведь, что Билл только и ждёт, чтоб я захохотал, - долго думал, Билл, над подарком? Пойдём отсюда...
- Ещё чего! – возмущается он, - я сказал, что куплю, - и направляется прямо к продавцу – простите, а сколько стоит вон тот, самый большой?
Я висну на брате как раз перед прилавком и пытаюсь закрыть ему рот. Он хохочет и вырывается, выкрикивая адресованный продавцу вопрос в редкие секунды, когда ему удаётся оторвать мою руку от своего лица. «Тише! Ну, перестань! Хватит, Билл!», - шепчу я, задыхаясь от смеха и борьбы. Мужчина в лавочке с медведями непонимающе смотрит на нас, но на всякий случай широко улыбается. В конце концов, мне удаётся оттащить Билла на несколько метров назад. Крепко хватаю его за запястья, уверенный, что держу его на безопасном расстоянии от этих плюшевых монстров.
- Что такого стыдного в том, что нравятся плюшевые медведи, а? – тихо спрашивает Билл, - нужно взять и сказать об этом всем...
-С ума сошёл? С чего ты взял, что они мне нравятся? Мне не...
- Ему нравятся плюшевые медведи! – внезапно орёт Билл во всю глотку, вложив в этот крик, кажется, все свои вокальные способности, - мне нравятся плюшевые медведи! Они всем нравятся! Всем!
На нас с нескрываемым недоумением и дурацкими улыбками уже смотрят все, кто оказался в рядах игрушек. Я не пытаюсь его заткнуть – просто смеюсь, сложившись пополам. Мой взгляд падает на прилавок с мишками, и я вдруг вижу, что продавец после очередного вопля Билла «Всем нравятся плюшевые медведи!» начинает нам аплодировать. Это замечает Билл – теперь и он ржёт как ненормальный, запрокинув голову и салютуя продавцу стаканом с грогом.
Похоже, на сегодня представлений хватит. Беру Билла за руку и тащу за собой сквозь толпу. Пройдя ещё дюжину лавок, мы, наконец, выходим к крутому горному склону, поросшему высокими елями, который упирается прямо в край ярмарочной площади. Проходим ещё несколько метров между деревьями, скрываясь от огней, шума и суеты. Билл по дороге рассовывает по карманам мелкие подарки, которые успел купить на ярмарке. Спрятав свои драгоценные сувениры, он выуживает из перчатки что-то завёрнутое в яркую бумажку и начинает с увлечением разворачивать.
- Что это? – интересуюсь.
- Леденец, вишнёвый, - отвечает Билл и суёт большую прозрачно-красную ягоду на палочке в рот.
- Дай мне! – говорю просто из вредности, чтоб затеять шутливую ссору, как в детстве.
- Не дам, - тоже из вредности отвечает он.
- Дай! – пытаюсь схватить его, но он уворачивается и прячется от меня за деревом.
- Неа!
Подкрадываюсь, резко хватаю его за куртку и валю на снег, падая сверху. Под возмущённый стон Билла отбираю конфету. Слишком сладко, приторно и отвратительно вишнёво. Отшвыриваю дурацкий леденец подальше и резко наклоняюсь к его губам. Лучше бы я этого не делал: теперь мы пролежим здесь всю ночь. Я не могу от него оторваться, целую-целую, и все никак не могу остановиться. Потому что губы у него тоже ужасно сладкие и вишневые. И липкие ещё. А сам он всё никак не угомонится, хохочет как ненормальный.
Я не знаю как, но я всё-таки разрываю поцелуй. Он секунду смотрит на меня огромными, счастливыми глазами, облизывается и снова тянется целоваться. Снег за шкиркой тает и настрырно стекает вниз по спине. Билл, наверное, вообще мокрый насквозь. Слизываю капли с его шеи. Контраст сумасшедший: вокруг снег, ничего больше не видно, холодные звёзды, сияющие на вершинах гор, и лёд, а он горячий как из печки. Он втягивает голову в плечи и снова заливается: щекотно.
Не знаю, сколько мы уже вот так лежим на снегу, растворенные друг в друге, согретые теплом своих сердец. Кажется, даже шум ярмарки давно затих, и все уже разошлись по домам и отелям, пьют на ночь горячее молоко и греются в уютных постелях... Встаю и протягиваю Биллу руку. Резко поднимаю его, полупьяного от горного воздуха и моего рывка. Я такой же. Только горы здесь не при чём.
- Пойдём домой.
- Пойдём.

Всё-таки сервис здесь первоклассный. Когда мы приходим домой, в комнате уже горит камин и сильно пахнет хвоей. Хозяева готовятся праздновать Рождество, поэтому даже у нас появилась небольшая живая ёлка с огоньками и прочими детскими радостями.
Билл забирается в кресло с ногами и начинает натягивать носки. Я не знаю, откуда у него эта привычка, но по вечерам он теперь любит, укутавшись в свитер, подолгу сидеть и пить какой-нибудь местный горячий напиток.
— Всё-таки тут скучно, — говорю, чтобы подразнить его и беру гитару, — вот хоть опять начинай работать.
— Да уж, тебе не мешает, а то совсем разучишься, — сонно язвит он в ответ и, закрыв глаза, откидывается на спинку.
Я начинаю наигрывать что-то спокойное, медленное и абсолютно несогласованное, просто перебираю струны, вспоминаю наш последний концерт, его горящие глаза на заключительной песне, овации и чувство полного опустошения, накрывшее меня, когда я понял, что тур закончился.
Я перевожу взгляд на Билла. Он смотрит прямо на меня, восторженно, обожающе, как будто я играю что-то из ряда вон выходящее. Видимо, в эти две недели он будет тащиться решительно от всего, что бы я ни делал и что бы ни происходило вокруг.
— Ты как хочешь, а я спать, — откладываю гитару и, быстро раздевшись, забираюсь под одеяло, мне безумно хорошо, я целый день ждал этого момента.
Билл почти равнодушно пожимает плечами и даже не спорит, что на него совсем не похоже. Я уже откровенно любуюсь им в отсветах пламени, а когда он встаёт и начинает медленно стягивать с себя свитер вместе с футболкой, мне становится трудно дышать. Билл любит играть, издеваться, изводить. Вот и сейчас он смотрит мне в глаза, не отрываясь, и расстёгивает ремень, скользя длинными пальцами по массивной железной пряжке.
Я чувствую себя как кролик перед удавом и с каким-то сладким ужасом понимаю, что если Билл когда-нибудь попросит меня убить или самому сигануть с моста, я сделаю это, не думая ни секунды.
Он с лёгким свистом вытаскивает ремень из петель, неторопливо отпускает его на кресло и идёт ко мне. Чуть хромает, сжав зубы, наверное, сам не ожидал, что нога будет беспокоить так долго. Забирается на кровать и садится на меня верхом, по-прежнему пристально глядя в глаза. Его волосы щекочут губы, он гладит ладонями моё лицо, обводит пальцами брови.
Я обнимаю его за талию и прижимаю к себе так крепко, как только могу. Мне абсолютно всё равно, где я нахожусь, лишь бы чувствовать его пальцы у себя в волосах и ловить губами жилку, неровно бьющуюся у него на шее. Расстёгиваю непослушные пуговицы на его джинсах, но пальцы почти не слушаются, да и ткань слишком жесткая, так просто не снимешь. Билл вздыхает и нежно кусает меня за мочку уха, скользя ниже по шее.
Тянет меня за ворот футболки, она ему мешает, а я даже не собираюсь помогать её снимать: раз затащил меня на Северный полюс, пусть теперь мучается. Билл лезет руками мне под футболку, гладит живот и старательно пытается от неё избавиться.
— Том, ты такая капуста, — вдруг шепчет он на ухо, срывающимся голосом, касаясь горячими губами кожи.
Я невольно начинаю хохотать, переворачиваясь и подминая его под себя. Он тоже смеётся, тут же стаскивает с меня футболку. Краем глаза замечаю, что за окном густо сыплет снег. Я очень хочу, чтобы он укрыл нас, спрятал ото всех, замёл все возможные дороги. Хочу чувствовать, как холодные руки гладят меня под одеялом по утрам, как тает снег на горячих губах под ярким солнцем. Как бьётся в ночной тишине сердце, которое я люблю.



Fin

"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Ответить

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 1 гость