• Администратор
  •  
    Внимание! Все зарегистрировавшиеся Aliens! В разделе 'Фото' вы можете принять участие в составлении фотоальбома. Загружайте любимые фотографии, делитесь впечатлениями, старайтесь не повторяться, а через пару-тройку месяцев подведем итог и наградим самого активного медалью "Великий Фотокорреспондент Aliens"!
     

Другая улыбка {slash/het, RPF, twincest, romance, Билл/Том, Том/ОЖП, NC-17}

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

Другая улыбка {slash/het, RPF, twincest, romance, Билл/Том, Том/ОЖП, NC-17}

#1

Непрочитанное сообщение Aliena » 25 мар 2018, 19:58


Автор: Кэрри
Название: Другая улыбка
Размер: мини
Статус: закончено
Категория/жанр: slash/het, twincest, romance
Рейтинг: NC-17 – для меня, для искушенных, наверное, R
Персонажи/пейринг: Билл/Том, Том/ОЖП
Посвящение: Моему теплому солнышку – Angela_Kitty. Я так рада, что ты появилась в моей жизни! Ты даешь мне столько эмоций, мыслей, столькому учишь, что это – самое малое, что я могу тебе дать взамен. Я очень тебя люблю!
От автора: у близнецов о-о-очень своеобразные отношения. По стилю написания этот фик – нечто, совершенно новое для меня.
"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

#2

Непрочитанное сообщение Aliena » 25 мар 2018, 20:00


Биллу хватает одного-единственного взгляда на нее, чтобы все внутри скрутило от противного липкого страха – потому что она едва достает Тому до груди, на ней джинсы и кеды и – о, ужас! – она не блондинка. Потому что это первый раз, когда близнец знакомит его со своей новой девушкой, и первый – когда приводит ее к ним домой. Потому что Том смотрит на него вроде бы спокойно, но пальцы той руки, которой он не держит ее руку, едва заметно шевелятся, старший потирает их друг об друга, и Биллу до дрожи в коленках знаком этот жест: Том волнуется, и это отнюдь не приятное предвкушение – он почти боится и ждет реакции младшего.

Все факты, сложенные вместе, заставляют выступить капли холодного пота на висках от понимания – это может оказаться серьезно.
Когда Том наконец представляет гостью, младший брат почти не слышит его и мгновенно забывает произнесенное имя. Ему вообще хочется закрыть уши ладонями и заорать во весь голос – стандартная схема поведения трехлетнего ребенка, отказывающегося слушать мамины объяснения, почему нужно с кем-то поделиться – неважно чем, любимой игрушкой, шоколадкой, просто чем-то, чем хочешь обладать сам, что должно быть в твоих руках целиком. Но ему не три года, а целых двадцать, поэтому он пересиливает себя и растягивает губы в дружелюбной улыбке. Это совсем просто, он привык… И улыбаться, и делиться Томом с другими.

Она улыбается ему в ответ, кажется, с облегчением, и даже не догадывается, что сейчас он ненавидит ее настолько, насколько человек вообще может ненавидеть. Ему отчаянно хочется, чтобы она оказалась помешанной на Томе фанаткой или охотницей за деньгами и популярностью.
Билл при всем желании не в силах этого объяснить, это слишком глубоко внутри него, чтобы можно было достать и рассмотреть под микроскопом… То, что на сцене и фотосессиях, ненастоящее, и дело совсем не в этом – там он флиртует с братом лишь потому, что знает не хуже Дэвида и всего пиар-отдела, чего от них ждет орущая безликая толпа. В такие моменты ему хочется все бросить.

Настоящее – только дома или там, где никто не увидит. Прижаться – не игриво, плечом или бедром, а всем телом, чтобы – как в самом начале, с раздваивающейся пуповиной – вместе. Иногда он жалеет, что они не сиамские, потому что отпускать Тома всегда больно. Пожалуй, еще больней, чем операция по разделению.

Она болтает с ним – вроде бы, Билл ей нравится, и она хотела бы с ним подружиться – но ладонь Тома не отпускает, будто боится. Может, чувствует, что Билл уже прокрутил в голове десятки сценариев, один кровавей другого, заканчивающихся одинаково – ее долгой и мучительной смертью. Ему все равно сейчас, что она просто девчонка, подрабатывающая официанткой в кафе, куда угораздило заглянуть Тома; для Билла она – исчадье ада.

Он наблюдает за ними почти неделю: у них конфетно-букетный период, и похоже, еще ничего не было. Это одновременно и плохо, и хорошо – настолько одновременно, что ему вдруг становится почти безразлично. В конце концов, это не первый раз за общие двадцать лет.

Том ничего не понимает в цветах и дарит ей банальные и пошлые розы, а она улыбается и благодарит; Билл про себя презрительно фыркает – чего ждать от официантки! – пряча за презрением страх, который родился вместе с ним. Страх остаться одному. Это не боязнь одиночества, с которой справился бы любой психолог, Билл точно знает, потому что психологи – это уже пройденный этап. И не помогло. Его одиночество – это когда вокруг толпа народа, а Тома в ней нет. Или когда он есть – но не с ним, а вот, например, с ней. Билл патологически не любит чужих на своей территории, и Том – тоже его территория, но об этом ведь не скажешь вслух…

Наверное, все потому, что его близнец родился первым и знает, как быть одному – он научился этому за те десять минут, что в мире не было Билла.

Иногда Билл ненавидит вместе с ней и его тоже – потому что Том умеет без него, а он без Тома – нет. Это нечестно, у них ведь все должно быть пополам или вообще никак. А розы для него сейчас – петля, все туже затягивающаяся вокруг шеи: Том не стремится произвести на нее впечатление, он в кои-то веки не играет в мачо, а ей вообще все равно, какие там цветы он принесет, мог бы и без них придти. Потому что она тоже не играет.

Билл боится говорить с ним об этом, и когда они остаются вдвоем, болтает о чем угодно, но не о ней, и Том тоже старательно избегает этой темы. Он не говорит об этом вслух, да и не нужно, Билл все знает – старший скорее умрет, чем сделает ему больно неосторожным словом. Поэтому когда они вдвоем, ее как бы нет и все как бы по-прежнему. Как бы. На ее телефонные звонки в его присутствии Том отвечает смущенным: «Я перезвоню», и Биллу неловко оттого, что неловко Тому. Он чувствует себя лишним, помехой. Ведь это же, должно быть, совершенно нормально: между разговором с братом и разговором с девушкой выбирать последнее? Только Том почему-то выбирает первое – раз за разом, а ей перезванивает ночью, когда думает, что близнец заснул.

Их спальни через стенку, и у стенки – как в зеркальном отражении – кровати. Билл перед тем, как закрыть глаза, всегда проводит ладонью по скользкому полотну обоев, точно зная, в какой позе за стеной лежит Том, будто гладя его, а не эту проклятую стену. Она теперь между ними и в прямом, и в переносном смысле. Он не догадывается, что его старший брат в такие минуты замирает, почти наяву ощущая прикосновения, и не замечает, как утром Том прячет глаза, словно опасается встречаться с ним взглядом.
Иногда они совсем не понимают друг друга.

Билл ждет начала тура, как никогда раньше – ему кажется, едва они уедут, она исчезнет из их жизни. Конечно, он уже давно знает ее имя, но про себя называет только «она» или, когда злится, «эта». Когда она говорит «мы с Томом», ему хочется треснуть ее головой об стол, пристрелить или утопить в ванне, и он сжимает кулаки так, что твердые кончики коротких ногтей до кровавых лунок впиваются в ладони. Это даже не ревность – ну не чушь ли, ревновать собственного брата! – просто термина, чтобы обозначить чувство, которое мучает Билла, еще не придумали.

До отъезда остается жалких три дня, когда Том, уходя с ней вечером, мимоходом бросает ему через плечо: «Не жди меня сегодня», и Биллу кажется, будто его лишили сразу зрения и слуха, а заодно и способности двигаться. У них давняя договоренность: все свидания – только на нейтральной территории; кому понравится слушать стоны за стеной? Он стоит, как собственная восковая копия в музее мадам Тюссо, глядя в одну точку и ничего не видя перед собой, и может только судорожно дышать – дыхание гремит в ушах, будто он погрузился под воду, но когда они недоуменно оборачиваются, он улыбается. Чертова привычка.

За ними закрывается дверь, а потом Билл идет на кухню, к бару, и достает первую попавшуюся бутылку – на трезвую голову ему этого не выдержать. Ему никогда не нужно было много, он знает, но все равно пьет прямо из горла, морщась, когда отрывается, и задыхаясь, потому что весь пищевод немилосердно жжет. Он вырубается там же, на кухне, уронив голову на стол.

Близнецам по двенадцать, когда они впервые целуются по-взрослому. Выходит почти случайно, уж по крайней мере, не с теми эмоциями, с какими люди обычно целуют друг друга. Просто все дни в учебном году для них делятся на плохие, очень плохие, ужасные и «полный пиздец». Этот – из последней категории, и единственное, чего хочется обоим – сдохнуть.

«Почему?», - снова и снова шепчет Билл, прижимаясь к брату, который стискивает зубы и бесится оттого, что может только успокаивающе гладить младшего по спине. Злость нарастает в нем снежным комом, катящимся с горы, и не находит выхода, потому что Том с пугающей ясностью понимает – это закончится, только если они исчезнут отсюда. Она переполняет его изнутри, кажется, сейчас разорвет, и когда Билл поднимает голову – заплаканные глаза, мокрые щеки – Том вдруг наклоняется и, раньше, чем успевает осознать, что делает, накрывает соленые от слез губы своими. Он не знает, что еще сделать. Оба замирают, поцелуй отдает горечью и безнадежностью… Но это совсем просто: если отключиться от абсурдности происходящего, берут верх природные инстинкты – соприкоснуться, мягко, влажно, тепло. Попробовать на вкус, прихватить, один – верхнюю, второй – нижнюю, скользнуть языком по кромке зубов – и, легонько, внутрь.

А потом сделать вид, что ничего особенного не случилось. Им можно, они – близнецы.

Том почему-то возвращается не утром, а в три часа ночи, и Биллу жутко стыдно, что брат видит его, едва стоящего на ногах. У него ясная голова, он все понимает, но ноги и язык почему-то заплетаются. Старший хмурится – ему не нравится, когда близнец напивается, тем более, когда без причины. А Биллу хочется выкрикнуть эту причину ему в лицо, только губы предательски дрожат, и он боится, что разревется, как девчонка, что Том примет его слова за пьяный бред. Когда старший брат отдирает его от кухонного табурета, Билл беспомощно цепляется за его плечи, и их губы совсем рядом. Том морщится, отстраняется и демонстративно разгоняет перед собой воздух ладонью; в этом воздухе запах алкоголя перемешан с так и не заданным вопросом, но он то ли не понимает, то ли не хочет понимать – сейчас ему просто нужно уложить маленького и глупого брата. Билл совсем не хочет спать, его трясет от желания наконец-то расставить все по местам, он уверен, что сойдет с ума, если промолчит, и когда Том буквально на себе подтаскивает его к дверям спальни, младший подается в сторону ванной – едва ощутимо, но они близнецы, им совсем не обязательно говорить вслух.

Ледяной душ и мятная зубная паста, оказывается, могут творить чудеса; набрасывая полотенце на хрупкие плечи младшего, Том замечает, что его взгляд из затуманенного превращается в несчастный, и Билл теперь напоминает котенка, промокшего, замерзшего и потерявшегося. Старший гладит его по щеке, а тот почему-то зажмуривается и шепчет: «Почему?..». И им будто снова двенадцать. Том не может ответить на вопрос – потому что теперь и сам не знает, «почему». Он ведь всего на десять минут и на целую вечность старше, и запутался в себе еще больше, чем его близнец. Единственное, в чем Том сейчас уверен на сто процентов – нельзя вечно метаться меж двух огней, а тем более, делать вид, что вовсе не мечешься. Он собирается что-то сказать, но Билл затыкает ему рот грубоватым, отчаянно-решительным поцелуем. Потому что либо сейчас, либо никогда.

«Мой…», - сорвано шепчет он, забираясь дрожащими тонкими пальцами под одежду Тома, стягивая, расстегивая, дергая. Тот не отталкивает – он просто не может сейчас оттолкнуть, потому что нужен, как никогда нужен Биллу. Его любовь к младшему брату всегда носила мазохистский оттенок: делать все, что тот хочет, наплевав на собственные желания. Попытка один-единственный раз поступить так, как хотелось самому, с треском проваливается в эти самые мгновения, без следа растворяясь в загнанном шепоте Билла: «Мой…».

Том словно отключается и чувствует лишь, что в ванной холодно, а после – что одеяло в черно-белую клетку на кровати в спальне Билла слегка колет обнаженную спину. Старшего охватывает паника: нет, хватит, это слишком, но Билл так близко, кожа к коже, и Том лишь прикусывает подковку в губе. Все пугающе реально, однако лишь в тот момент, когда младший инстинктивно трется о его бедро – твердый – сознание старшего взрывается: «Черт-нет-я-не-хочу!». Билл выдыхает с полустоном, будто разочарованно, будто он услышал. У него шальной, безумный взгляд, но почему-то Тому вдруг вместо того, чтобы оттолкнуть, как хотелось секунду назад, хочется взять его лицо в ладони и целовать – веки, щеки, губы… «Ты не один. Ты никогда не был один». У него обжигающе-горячая и терпкая кожа, и – «Господи, мы будем гореть в аду» – но Билл невыносимо и невыразимо родной сейчас, когда они голые в одной постели. От его запаха сносит крышу, и это будто уже не с ними. Тому почти не стыдно, когда Билл скользит вниз, ласково, по-кошачьи трется щекой о внутреннюю сторону его бедра, а раскрытые ладони сжимают ягодицы – это неудобно, потому что Том лежит на спине, но младший готов потерпеть тяжесть его тела, от которой ноют костяшки, вдавленные в кровать, он просто не может не гладить его сейчас вот так. Когда руки с тонкими пальцами разводят его ноги шире, Тому снова хочется оттолкнуть: это не то, это неправильно, у них – совсем другое, но губы Билла – неожиданно наглые и решительные – принимаются творить такое, что Том забывает даже, как его зовут, и заново учится дышать… Мягко обхватывают, втягивают и посасывают, прихватывают кожу – нежную, скрывающую горячую твердость, – забираются ниже, целуют, возвращаются…

А пальцы там, где Тома никто и никогда не трогал, но где, оказывается, приятно. Билл ничего не знает, он понятия не имеет, как правильно, однако гладит точно там, где нужно, и сейчас его ведет что угодно, но не сексуальное влечение. Это нечто другое, за гранью. В голове вместе с сумасшедшим пульсом стучит: «Мой… Мой… Мой».

«Нет… Нет… Нет», - колотится в пульсе Тома, но он уже не знает, что «нет»: нет, только не останавливайся, или – нет, перестань. Ему хорошо, если не думать, что это пальцы брата-близнеца внутри и что это его язык дразнит металлическим шариком пирсинга, слизывая выступающую смазку – ему до ломоты в суставах противно от одной мысли, что будет дальше. Но ведь никому, кроме Билла, он бы этого не позволил…
Пальцы задевают что-то в нем, Том невольно прогибает спину, сжимаясь вокруг них, и стонет, они оба одинаково удивлены открытием. Впрочем, оно почти не имеет значения – то, что происходит между ними сейчас, уже не секс.

- Зачем она тебе?.. – шепчет Билл, притягивая близнеца ближе, упираясь скользкой головкой ему между ягодиц.
- Не надо… - выдыхает вместо ответа Том и сам не понимает, что мешает ему освободиться. Он ведь сильней.

Они синхронно вскрикивают: Том – низко, хрипло, от острой, резкой боли, от ощущения упругой плоти, заполняющей его до предела, Билл – почти скуля, от той силы, с какой сжимают его гладкие стенки, ему тоже больно.

- Зачем… - с трудом выдыхает он, упрямо повторяя вопрос.

Они едины сейчас, и оба не понимают, зачем говорить, если можно прочесть все без слов – глаза в глаза, но замолчать, значит, сдаться. Это схватка, в которой они противники; Билл мстит, а Том…

- Нет… - старший цепляется за бедро близнеца, но тот все равно подается еще вперед и замирает, склеившись с ним влажной кожей.

Их громкое дыхание звучит совсем как в порнофильме, и на какие-то доли секунды Тома все это начинает возбуждать: не физически – тело давно реагирует на действия Билла самым определенным образом – а так, как возбуждает близость любимого человека. Только на ничтожные доли секунды, и старший легко справляется с этим – он не желает проигрывать.

У него закатываются глаза, и он до крови прокусывает губу, когда Билл движется назад, а потом снова вперед – медленно, но Том все равно чувствует себя так, будто его разрывают на части изнутри.

- Ты… - Биллу не хватает воздуха, ему хочется двигаться быстрей – и снова и снова натыкаться внутри близнеца на секретное местечко, заставлять его кричать не от боли, а от наслаждения. – Ты… ее любишь?

У Тома перехватывает дыхание, потому что близнец повторяет движение – по-прежнему медленно, собирая всю силу воли, чтобы сдержаться, но после старший ловит взгляд карих глаз, будто своих собственных, и произносит:

- Да.

Битва проиграна, и младший признает поражение, наклоняясь к брату и осторожно целуя в губы. Теперь он запредельно нежен; хоть в каждом его прикосновении и сквозит бесполезная и безнадежная злость проигравшего, Билл улыбается – как улыбался при ней, по привычке. Тома передергивает, он по горло сыт этим, не надо сейчас…

- Ее… - снова заговаривает он, скользя губами по приоткрытым губам близнеца в такт плавным, размеренным движениям бедер. Руки Билла уже не сжимают, а лишь придерживают. – Ее… И тебя.

Младший замирает, но Том сам подается навстречу. Ничья, и теперь они просто наслаждаются друг другом – это легко, когда не нужно ничего доказывать ни близнецу, ни себе. Старший прикрывает глаза, чувствуя, как расслабляются мышцы бедер, и позволяет себе потерять контроль. Билл не враг – ни сейчас, ни до этого – и на то, чего добивался, он имеет полное право.

Они одинаково задыхаются, мечутся по клетчатому покрывалу, как фигуры в шахматной партии, постанывая, жадно целуясь – и взрываясь синхронно, соединяясь в общем удовольствии и оголенными нервами чувствуя каждую клетку друг друга. Они близнецы, у них не может быть по-другому, иначе это просто грязное извращение.

В брошенных на полу джинсах Тома трезвонит телефон, и Билл выгибает бровь, снисходительно кивая, старший фыркает, сползая с кровати, чувствуя, как ноет все тело. Когда он отвечает знакомо сжимающим сердце «Я перезвоню», младший улыбается. Искренне. И это непередаваемо другая улыбка.

"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Ответить

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 1 гость