• Администратор
  •  
    Внимание! Все зарегистрировавшиеся Aliens! В разделе 'Фото' вы можете принять участие в составлении фотоальбома. Загружайте любимые фотографии, делитесь впечатлениями, старайтесь не повторяться, а через пару-тройку месяцев подведем итог и наградим самого активного медалью "Великий Фотокорреспондент Aliens"!
     

Свет или темно {slash, RPF, не совсем психологическая драма, PG-13}

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

Свет или темно {slash, RPF, не совсем психологическая драма, PG-13}

#1

Непрочитанное сообщение Aliena » 25 мар 2018, 17:18


Название: Свет или темно
Автор: vzmisha4
Рейтинг: PG-13
Жанр: черт знает что. Жизнь, во всех ее проявлениях. Психологическая драма? Не совсем.
Пара: пара тут Том и Билл, но что это означает в точности - сказать трудно. Даже им самим.
Размер: двадцать страниц
Статус: закончено
"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

#2

Непрочитанное сообщение Aliena » 25 мар 2018, 17:22



Ты должен сделать добро из зла, потому что его больше не из чего сделать. (с)


Часть первая

Поделили пополам, обрили наголо,
Побелили потолок, а пола не было.
Свет или темно?

"Половина меня", 5nizza




Я ловлю себя на том, что стараюсь сконцентрироваться только на простых, телесных ощущениях: зрение, в глаза бьет утренний яркий свет, обоняние, я вдыхаю воздух с неясными проблесками весеннего ветра, осязание, я провожу рукой по шершавой поверхности дешевой обивки дивана и морщусь - я ненавижу именно такое, шершавое. Нырнув руками обратно в мягкий войлок карманов свитера, я прижимаю раскрытые ладони к бокам, словно у меня болит живот, но у меня не болит живот, мне просто кажется, что что-то там, внутри, выжжено, как на лугах летом, до черного и короткого, и кажется так уже не первый день. Когда прижимаешь так руки, на мгновение возникает полузабытое чувство защищенности, будто бы баюкаешь сам себя, и одновременно каждый раз тягуче всплывает откуда-то с низов едкое, стрекучее, как медуза, ощущение неправильной свободы, знакомое еще с давних времен, с далекого детства.

**

Тогда он делал несколько шагов по зеленой коротко стриженной траве их газона по направлению к буйным зарослям в соседской территории, и становился так, чтобы Билл не попадал в поле его зрения, даже в самые углы глаз, и получалось тогда, что он, Том, стоит на газоне - один, и смотрит на дремучее переплетение трав и кустов, которые сейчас ему по пояс, а тогда - были выше головы. Он стоит неподвижно, чутко подрагивая, и кажется, будто он становится кем-то другим на эти секунды, словно в нем включается - или в него вселяется? - совсем другой человек, который - сам по себе, и значение этих трех слов значит для близнеца гораздо больше, чем для любого другого. Но это ощущение такое инородное, что простоять так, глядя на дремучие травы, он может не дольше минуты, а потом надо было сделать так, чтобы Билл снова попал в поле зрения, а Билл был, конечно же, где-то рядом, бегал, высматривая кроличьи норы, или собирал длинные злаки в пучки. Возвращаться "оттуда" обязательно надо было самому. Если в короткие моменты такой отчужденности Билл сам подходил и бил его по плечу, или говорил что-то, выдергивая Тома из этой чужой личины, то насильственное пробуждение резало наотмашь, почти до физической неприязни, как когда захлебываешься на глубине.

Том никогда не рассказывал этого Биллу, потому что не понимал, как такое можно объяснить. И еще потому, что всегда боялся, что Билл тоже умеет так - выходить, и тогда получилось бы, что Том совсем не знает, когда Билл выходит, надолго ли, и что он при этом думает. И смог бы Том, хлопнув по плечу, вернуть его обратно, пусть и через неприязнь.

Не то, что он задумывался о таких вещах тогда всерьез, вербализовал их как-то - тогда они его просто пугали, бессознательно бродя на глубинах детского мировосприятия. Теперь же, заглядывая назад на десяток лет, он бессистемно анализировал их, раздавая имена и бирки страшилищам из прошлого. Десять, двенадцать, четырнадцать лет. Все это было перемешано в кашу, но в ней несложно получалось копаться, проводить, теоретизируя, манные дорожки и траншеи. Он делал это, потому что надо было делать хоть что-то, ведь в той новой каше, в которой он тонул в настоящем, копаться не получалось совсем, ни системно, ни бессистемно. Тут стоял блок, глухой, как стена.

**

Я оторвал взгляд от стола, переводя его вверх - Билл говорил о чем-то с невысоким человеком в сером пиджаке, склоняясь к нему, словно дерево, жестикулируя ветками и кивая. Есть такая игра, "если бы этот человек был... то каким". Если бы Билл был деревом, совершенно неважно, каким бы он был, но я точно знаю, что приходил бы к нему, скажем, на берег реки, и сидел бы под ним, потому что так думалось - легче, в привычном присутствии, канвой зоны комфорта обволакивало бы, как в детстве, или даже не как в детстве. Но как только до сознания доходило пояснение, "в его тени", сразу хотелось сжаться и оттолкнуть от себя эти мысли, как хотелось последнее время оттолкнуть Билла. Дело было, конечно, не в слове "тень", не в зависти, не в страхе остаться в стороне - все было намного сложнее. Что-то неправильное висело между нами, и висело уже очень давно, и ни описать, ни даже осознать этого толком я не мог, и поэтому предпочитал закрывать глаза на это, все чаще натыкаясь внутри себя на осознание той самой, неправильной свободы. И слова про тень задевали, царапая меня, не потому, что я не хотел быть тенью, а потому, что быть уже непришитой тенью, свободной, которая не знает, собственно, куда ей податься, а повторять за человеком уже не может - еще неизвестно, хуже ли, чем быть просто тенью. Которой я, впрочем, и не был никогда.

**

Время... проще всего его будет назвать временем, "когда Билл сделал ирокез". Мне тогда показалось, что в душную камеру, в которой как бы мы все сидели, запустили струю кислорода. Конечно, дело было не в самом ирокезе, этой безумной прическе, которую он решил сделать по собственному желанию, ни с кем не считаясь и не советуясь. Дело было в завершении какого-то непереносимо тяжелого этапа. Мне хотелось бегать, кричать "ура", "вперед", мне казалось, что вместе с этими черными прядями (я не видел, как он стригся, но отчетливо представлял себе) на пол упали перекошенные физиономии тех, о ком невозможно уже было думать без душевного визга последние полгода, а главное, рухнули баррикады, которые воздвиглись внутри нас самих, и которые были страшнее, чем все что угодно наружное.

Но когда я присмотрелся, то понял, что дело-то, напротив, совсем швах. Он отстраненный стал, еще более отстраненный, чем раньше, и теперь мне хотелось потрясти его за плечи (но - молча), потому что сказать мне было нечего. И дело было не в перекошенных физиономиях, а только в нем самом, в нас, в том, что мы сделали с собой.

Как же ты не видишь, Билл? Как ты можешь не видеть?

**

Окончательное осознание, как это ни нелепо, пришло, когда я увидел, как он целует какую-то девушку на диванчике, из тех, с шершавой обивкой. Самое дурацкое обстоятельство, дешевое, как вино за два евро. Осознание могло бы придти во время ругани с менеджментом, или дома, с мамой, или при сумасшедшей планировке тура на износ, или при записи очередной не-своей песни. Но нет. Дело было, конечно, не в девушке, я до сих пор понятия не имею, откуда она взялась тогда и что делала в клубе. Просто все совпало неудачно. Он кусал ее губы, а я смотрел на него и думал, как так вышло, что этот человек прикидывается Биллом, тем Биллом, из моего прошлого, или это я все неправильно понимаю, и просто не успел углядеть?..

Может быть, это я прикидываюсь?

Но я же никуда не уходил, Билл. Я все время был тут, когда я упустил момент поймать тебя за рукав?

**

Еще более нелепо то, что тебе тоже не нравится, что происходит. Только по-другому. Тебе не нравится, но ты не копаешь глубже этого ощущения, тебе просто - не нравится. Ты толкаешь меня и спрашиваешь - мол, что? Что такое? А мне уже не хочется кричать, мне хочется наклониться и шептать, шептать тебе в ухо, прямо в мозг: Билл. Это не я стал неправильным. Это ты стал неправильным. И ты хочешь сделать неправильным и меня, ты меня не отпускаешь, только знаешь, тут есть две беды.

Даже несмотря на то, что неправильным стал ты, а не я, я не могу оставаться правильным. Я не могу без тебя быть правильным. Понимаешь?

Это первая беда.

А вторая беда еще страшнее, Билл. Ее бы не проговаривать даже, от греха, да поздно. Беда, Билл, в том, что ты-то меня не отпускаешь, только как бы важно это ни было, этого - не достаточно.

Надо чтобы еще я сам себя не отпускал. От тебя.

**

Он говорит какую-то чушь про Андреаса, про планы на выходные и про то, что собирается сейчас лечь спать, и не мог бы я побыстрее сказать все то, зачем пришел, потому что...

Я смотрю на него и не верю, что он это произносит.

У меня внутри - нервы натянуты, как на арфе, мне хочется лезть на стену, я еле дождался вечера, чтобы поговорить с ним. И всколыхивается злость на самого же себя - какого черта я все еще верю, что с ним можно поговорить?

Что он - услышит?

Потусторонний ужас охватывает меня, пробирая до желудка: я вдруг не могу понять, было ли когда-нибудь время, когда он меня видел? Это похоже на медицинский панический приступ.

Мне всегда казалось, что ты меня видишь, Билл. Возможно, мне было проще считать, что ты меня видишь. А может, ты меня и видел. Раньше.

Кто теперь скажет, что - правда? Как было на самом деле? Кто скажет, что именно перевернуло все с ног на голову? Кто скажет, почему меня так тянет к тебе все время, пока я не вижу тебя, а когда я вижу, мне хочется только одного - убежать, чтобы не осознавать лишний раз то, каким ты стал?

А каким ты стал, собственно...

Нет жесткой складки у губ. Ты по-прежнему красив, кожа твоя гладкая, а линия рта - спокойна. Нет строгости жестов - ты все еще скачешь и переминаешься с ноги на ногу, как ребенок, у автоматов с кока-колой. Нет ничего нового, кроме, может быть, твоих глаз. В них я вижу теперь бетонную стену, и страх не в том, что мне через нее не перелететь, не перелезть, страх в том, что ты сам ее не видишь.

И не видишь меня, который пытается - перелететь, перелезть. Или пытался еще совсем недавно.

Том, говоришь ты вслух, я хочу поехать к маме.

Билл, говорю я про себя, ты сдурел, какая мама, сядь со мной, поговори со мной, загляни в меня. Мне плохо, Билл, как же ты не чувствуешь? Что за бред о сменах цикла ты говорил, что будто это нормально, что пока мне стремно, тебе - спокойно, и наоборот?

Это не нормально, Билл. У нас не должно быть таких циклов. Ты как инопланетянин сейчас, черт побери, Билл.

**

Не превращайся в часть текучей массы рыб, в еще одного из тех, кто просто движется, махая плавниками в такт течению, в этом мире, живет как-то, следуя минутным влияниям, которые потом гордо именует своей биографией и видит в них смысл и ценность.

Надо осознавать, что ты делаешь, на самом деле. Не примерно, не вписываясь, не прикидывая. Осознавать.

Надо понимать, что ты при этом теряешь, что приобретаешь, и стоит ли оно того, и не бросаешься ли ты попросту вперед невнятно-ярким эпизодом пьесы, которая написана не про тебя.

Если ты осознаешь, что не чувствуешь и не понимаешь, что и кому нужно и как им чувствуется - рядом с тобой, и что означало - что, и что было - зачем, то хорошо - ты хотя бы это осознаешь, есть возможность присесть и подумать! Ведь есть же. Она есть, ты сумеешь, если вспомнишь - как. Но практики нет, упражнений нет, есть только вера, вот про нее-то и надо вспомнить.

Отбрось свой эгоистичный маленький туннель, который ты роешь в земле, старательно закрывая глаза на все, что сейчас - не в тему. Твои глаза закрыты уже так плотно, что почти зашиты нитками - разве это не страшно? Разве ты - не "другой"? Ты же никогда не мог предположить даже, что станешь таким, каков этот бессмысленный массив людей, что бездумно прут по своей жизни напролом, топча ногами все то, что они не заметили. Они не слышат, не видят и не чувствуют ничего, они живут, как механизмы отработки. Они могут и думать, и мечтать, и надеяться - но это все будет замкнутым брожением улитки по трехлитровой банке изнутри.

Ведь есть же песни. Они не только про тебя.

А некоторые из них - именно про тебя, но про настоящего тебя.

Музыка, музыка, музыка. В ней можно отыскать все, но мы как-то об этом забыли последнее время, знаешь. Ирония своеобразна - учитывая нашу профессию.

**

Я сплю. Мне снится, что я убегаю от тебя - снова тот же сон, с запутанными темными коридорами, низкими потолками. Я знаю, что сейчас будет, и еще я знаю, что этого не избежать. Вот она, маленькая дверь, которая открывается вовнутрь. Рывком тяну ее на себя, и оказываюсь над пропастью провала меж небоскребами. Я застыл на ее пороге, у меня под ногами - тысячи метров. Ты догнал меня, и теперь стоишь у меня за спиной, я чувствую твое дыхание затылком. Твои пальцы скользят по моему плечу, ты пытаешься меня удержать, как полицейский - Милу Йовович.

И я прыгаю вниз. Как Мила. Я лечу вниз, по стремительному пути, как она, но у меня есть четкое ощущение, что в отличие от нее - меня внизу ничего не ждет.

**

Порой мне кажется, что все то внешнее, обращенное к миру сейчас в тебе, что так сильно не состыкуется с тем, чего я жду от тебя (все-таки - жду), весь этот ворох злых улыбок и отстраненных жестов, милых словечек произнесенных для чужих ушей и кивков в ответ на то, на что кивать не нужно - что все это подобно оболочке гигантского таракана, которая налезла на тебя поверх и теперь не желает слезать. Панцирь.

Я ловлю себя на том, что невольно подражаю, мимикрирую, как это всегда было и в детстве, и потом тоже, только подавлялось потом - сильнее. Я тоже улыбаюсь зло и спохватываюсь только после, я тоже жестикулирую отстраненно, точно мне наплевать, когда я не успеваю напомнить себе, что так нельзя. Только вот я еще не киваю в ответ на то, на что кивать не нужно. И эту способность я пытаюсь протащить с собой, не дать тебе забрать ее у меня.

**

Я помню, как ты хотел стать сильнее. Ты казался себе слабым, слишком ранимым, слишком открытым. А для меня ты тогда был совсем другим. Открытым, да, но еще - теплым (от сознания того, что - брат), родным (от сознания того, что - теплый), наивным до жути, впрочем, ровно настолько же наивным, насколько наивным был и я. Ты говорил ерунду, самоуверенно, с тем, чтобы через месяц изменить свое мнение на сто восемьдесят градусов. Спорил со мной. Спорил с другими. Обижался до слез, до хлопанья дверями. И проклинал, проклинал бесконечно свою слабость.

Мне тогда было и в голову не приходило тебя отговаривать. Что я понимал? Ты говорил "я слишком слабохарактерный", а я привык тебе доверять, и мне уже тоже хотелось, чтобы ты стал сильнее, закаленнее, чтобы не бил тебя мир так сильно, чтобы смягчала удары амортизирующая оболочка, которую ты должен был с годами нарастить.

Миссия выполнена, что ж.

Как получилось так, что вместе с приобретением этим ты столько потерял? Она словно не легла поверх, а вгрызлась в твое нутро, выстелила его, откинув лишние куски. Те лишние куски, которые делали тебя - теплым, родным, открытым.

И как получилось так, что я остался за пределами этой оболочки?

**

Страшно было осознавать, что я настолько смещен с точки своей опоры, что я действительно не понимаю, почему нельзя было поднимать руку ту сумасшедшую на автозаправке.

Точнее, умом я понимаю, логикой все раскладывается на удобные для обработки моралью полочки.

Но я не могу понять свою вину нутром. Я только чувствую, что я был так опустошен в тот день, что мне было вообще все равно, что я делаю. И теперь для меня все это похоже не на воспоминание, а на ролик киноленты скучного фильма, который должен бы давить на зрителя, вызывать эмоции - но нет, не доиграл режиссер, не цепляет.

И осознание того, что мне не страшно от того, от чего должно быть страшно, бьет хуже приговора. Это нельзя свалить ни на алкоголь, ни на какой иной допинг, и никакие его самые долговременные последствия, это нельзя свалить на плохое настроение и на неполадки в личной жизни. Это вообще ни на что сваливать нельзя, это надо встречать лицом к лицу, пугаться и приниматься думать, что внутри себя надо перестраивать, раз происходят такие вещи.

А я не могу. Я смотрю это кино заново, раз за разом, и молчу. И молчу.

И - пустота.

**

Страшно стало, когда ты попал в аварию. Это были минуты поистине панического, животного ужаса, и на этот короткий промежуток времени я впервые за черт знает сколько времени почувствовал, насколько я живой на самом деле.

Мне нужно было увидеть тебя, коснуться, внюхаться в тебя, вжаться. Когда тебя привезли, я сразу увидел, что ты напугался гораздо меньше, чем остальные, и в сотни раз меньше, чем я, но ждал ты - именно того момента, когда увидишь меня, это было практически написано у тебя на лице, или где-то внутри, так, что видно было - только мне. Я обнял тебя, притискивая вплотную, и чувствуя, что только так могу остаться стоять на ногах, не падая. Ты дышал чуть сбито, и в эту секунду мы оба находились именно там, где должны были находиться, я чувствовал это так же отчетливо, как то, что наши сердца бьются быстро и почти в унисон, но все-таки двойным ритмом, слаженным, не вдогонку, а вместе.

Но эти мгновения прошли, и прошли почти бесследно. Колесо повседневной рутины закрутилось в тот же день, не дав времени отдохнуть и понять, что произошло, собственно, и что это произошедшее значило. И мы стали карабкаться дальше. В противоположные друг от друга стороны.

**

Планируя график тура, точнее, слушая план, составленный тур-операторской группой, я отчетливо осознаю, что не хочу играть. Рядом с тобой таким - не хочу. Эти песни - не хочу. Мы так и не доделали половину из них, мы так и не обработали те, которые действительно хотелось включить в альбом, мы так и не пришли к единому мнению по поводу синглов и ремиксов - все делалось уже конвеером на дикой скорости, в последние моменты, потому что к лету стало понятно, что тянуть больше нельзя, а копаться в том беспросветном кошмаре, что вяло тек между нами, никому не было ни дела, ни времени. Почему мы не смотрели друг на друга часами во время записи. Почему потом ты подходил ко мне и требовал объяснить, в чем дело. Почему я молчал.

У меня всегда было туго со словами в ответственные моменты, а что я мог сказать тогда, когда прозвучавшие слова были бы самым важным, что я вообще мог сказать, за всю свою жизнь? Как мне было подобрать слова, которые заставили бы тебя увидеть - увидеть? Меня? Себя? Дорогу, которую ты выбрал? Я не мог рисковать, и поэтому молчал. Наверное, это и называется "трусость".

Ты бы спросил меня, кто я такой, чтобы судить, и ты был бы прав. Мы же равны, брат, ни один из нас не выше и не ниже.

Только вот я не хотел слышать этого вопроса, и поэтому безмолвие так и оставалось висеть между нами.

**

Все это в конце концов вылилось в драку, физическое, нелепо и непреднамеренно. Ты пришел ко мне вечером, чтобы снова и снова спрашивать, что со мной такое и почему я так глупо веду себя с тобой. Как раз в тот осенний день, когда я осознал, наконец, что все летние надежды пошли прахом и ни новые шаги в мелодиях, ни ирокез твой, ни голоса наши в продюсерстве альбома, ни новый контракт, ни взгляд твой новый, взрослый, ни принятые под куболитры сигаретного дыма решения, поделенные на четверых - ничего не изменили. Глоток свежего воздуха обернулся чистым азотом.

Ты кричал на меня, я слушал тебя, чувствуя, как закипаю сам. Мне было почти физически невозможно находится в одном пространстве рядом с тобой, но ты не выпускал меня из него, продолжая задавать вопрос за вопросом - но ни один из этих вопросов не был тем, который нужно было задать. Я шагнул к двери.

- Ты никуда не выйдешь отсюда, пока не ответишь! - кричал ты, - меня достало это! У нас ведь есть все, все - у тебя есть все, чего ты еще хочешь? Что я тебе сделал, почему ты меня мучаешь?

Он и вправду - не понимал. Он не понимал настолько, что ответь я ему на эти полу-бессмысленные выкрики, он бы не услышал ответов.

Я, как никогда раньше, чувствовал свое бессилие. И когда он схватил меня за рукав, бессилие вылилось в слепую, все такую же безмолвную, белую ярость. Я толкнул его, он сделал два неверных шага назад, непонимающе глядя на меня, но его лицо уже успело принять характерное обиженное выражение. Я не помню, как очутился подле. Он открыл рот снова - я не мог, не мог сейчас слушать то, что он собирался произнести. Я толкнул его еще раз, попадая куда-то в солнечное сплетение, он согнулся пополам, падая на кровать. Я упал сверху, придавливая его и закрывая его рот ладонью. Он завозился бешено подо мной, пытаясь выбраться, ударить, но я был сильнее. Его глаза смотрели на меня со злобой, с непониманием, и с отчаянием каким-то.

На мгновение мне стало жаль его. Он ведь не был, в общем-то, виноват, в том, что не понимает меня. Закрывшись своими глухими танковыми стенами, он сам не замечал этих стен, не замечал, по чему едет безжалостно железом, и насколько мал этот танк, на самом деле, по сравнению с прочей армией. Со всем миром - вообще.

И я был где-то в этом мире, снаружи, и мои ноги были в слишком опасной близости от его колес.

Сейчас он пришел ко мне в комнату потому, что ему действительно хотелось выяснить, что со мной не так. Понять мой ответ он бы не смог. Да и я бы не мог ничего сказать, никак облечь в слова то, что выжигало изнутри.

Он выгнулся подо мной. Я понимал его, у меня и у самого противоестественно-сладко сводило внизу живота. Злость, с которой он смотрел на меня, мешалась с желанием, и он заскулил из-под моей ладони противящейся полу-просьбой. Я отнял руку от его губ. Он, тяжело дыша, слава небесам - промолчал. Приоткрытый рот был влажен, на скулах выступил румянец. Я, словно вися где-то в районе потолка, видел его со стороны, и себя - на нем, даже в этот момент, когда между нами не было ни сантиметра, он был невероятно далеко, жаркий, злой, красивый запредельными мерками, и я, не в силах противиться порыву, приложил ладонь к его гладкой щеке. Он мигнул, не отрывая взгляда от меня.

Мне пришлось встать и, разогнувшись, отлипая от горячего, отойти. Отступить, как сдающееся войско, рвануть дверь, вылететь в свежий воздух, хотя я отчетливо понимал, что еще секунда, и кто-то из нас вырваться отсюда бы уже не смог, и я совсем не уверен, кто бы это был.

Я уходил. С каждым шагом внутри что-то рвалось, было больно, как будто я отдирал язык зимой от примерзшего железа. За мной волочились груды мусора - наросшего непонимания, неуспевания друг за другом, слепоты, отчаяния. Я отпихивал их кроссовками, оставаясь - соло.

И наконец, вокруг стало тихо. Билл ушел из поля зрения. Я смотрел на высокие стебли травы в соседском дворе.

Я был один.


Часть вторая


Не один, мы один на один, да-да-да-да.
Победим или обратно вперед, вперед.
Половина меня допоет, допоет
Половина меня...
(с)



- Ты можешь объяснить хотя бы самому себе, почему ты так поступил? Я не прошу для меня - но хоть сам ты можешь понять...

- Понять - да.

Я говорил веско, даже слишком веско, но мог ли я понять на самом деле? Георг спрашивал меня, почему я уехал. Билл остался один в нашей квартире, я стал жить в отеле - совершенно не было желания подыскивать себе что-то на съем. Почему я уехал - вопрос простой, ответ тоже был несложным - потому что я не мог быть там, с ним, больше. Другое дело - следующие неизбежно второй, третий, десятый вопросы. Вот они уже были посложнее.

Я молчал, отделывался короткими ничего не значащими репликами. Георг звонил часто - он был из тех, что не бросят, обидевшись на сиюминутную холодность. Ему было до меня дело, и это могло бы согревать, если бы внутри меня было, что согревать.

Даже снаружи, просто пальцами - было все время холодно.

Еще было тихо. Потому что в голове, наконец, смолкли крики. Можно даже сказать, что было хорошо, но нет, хорошо не было, было лучше, чем с ним, но не хорошо. И совершенно не хотелось никого видеть. Я монотонно посещал все необходимые интервью и встречи, сталкиваясь с ним на входе, и уезжая сразу после окончаний, я отвечал на все мэйлы и поднимал трубку на все звонки. Кроме его - если бы позвонил он, я бы не поднял трубку. Я бы гипнотизировал телефон взглядом, я бы мерил комнату сотнями шагов, я бы прощелкал себе пальцы до вывихов - но я бы не поднял трубку.

Он не звонил.

Я узнал, что он начал встречаться с какой-то девчонкой. Может быть, с той самой, с которой целовался тогда в клубе? О ней мне тоже рассказал Георг, неуверенно замолкнув после, не зная, как я отреагирую на это. Он сам, было очевидно, что изумлен, слишком это было не похоже на того Билла, который был привычен им всем. Мне же хотелось спросить - какая она, но я не стал, потому что знал - он не поймет вопроса.

Я хотел спросить... Георг, как ты думаешь, она будет для него что-то значить? Как тебе показалось, она сможет изменить его?

Или она будет шептать ему, что принимает его таким, каков он есть?

Потому что если будет, то хорошо бы ее отравить, что ли.


**

Интервью было не вполне обычным - задавались какие-то слишком умные вопросы. Дуня предупреждала, но у меня все вылетело из головы. Густав рассказал что-то о своей технике игры, Георг - про книги о психологии, что он недавно читал. В принципе, ничего особенного, но все равно не похоже на то, что от нас обычно требуется. Билл в основном молчал, и это, очевидно, вызывало недоумение у журналиста, который уже несколько раз обращался непосредственно к нему - конкретно. На конкретные вопросы Билл отвечал, правда вяло.

- Билл, - в очередной раз произнес мужчина, было видно, что он несколько напряжен, - следующий вопрос тебе. Он звучит так: "Какую из сторон своей личности ты считаешь самой развитой и в чем ты лучше всего видишь себя?".

- В вокале, - скучно ответил он.

- Нет-нет... тут имеется в виду сторона характера или какая-то черта... Самая твоя сильная черта.

Билл молчал, безразлично глядя на журналиста. Тишина затянулась, и я почувствовал, что больше не могу ее слышать:

- Билл в совершенстве умеет болтать без умолку, - я попытался свернуть все в привычную колею шутки. Для журналистов это всегда работает как пароль - переходи к следующему вопросу, звезда не будет отвечать на этот, - потому что он...

- Страдание, - сказал Билл, точно не слыша меня.

- Что-что, простите?

- В самотерзании - мой конек, - произнес Билл ровно. Георг закатил глаза, а Густав нахмурился, - мучить и доводить себя... и... погружаться в меланхолию с головой. - Что он несет?

Журналист кашлянул, не понимая, закончил ли гость, но гость не закончил.

- Когда понимаешь, что все вокруг рушиться. Начинаешь... думать, что сделал не так. И если... - его голос прерывался, как старая магнитная пленка на зажеванной плеером кассете, - и если понимаешь, что не можешь ничего ни понять, ни сделать, накатывает бессилие. Самое страшное... бессилие от непонимания. И тогда впадаешь в него. В самотерзание.

- Оно рождает вдохновение для песен? - вопрос журналиста застал меня врасплох, я не думал, что он станет развивать тему после этой странной тирады. У меня у самого образовался от нее какой-то вакуум в голове.

- Да.

- Какие-то из этих песен увидели свет в вашем последнем альбоме?

Билл снова замолчал, и повисшая пауза била в уши, как давление под водой.

- Конечно, - сказал я, сам не понимая, что говорю, и уже не вполне отдавая себе отчет, зачем, но пытаясь сгладить - снова, по привычке, - мы всегда передаем в наших песнях то, что происходит с нами в...

- Нет, - сказал Билл. Все повернулись к нему, даже Густав. - Эти песни света никогда не видят.

Еще одна пауза.

- Эти песни к... свету - отношения никакого не имеют.

**

Тонкий, темный, негибкий, живой, красивый, одинокий, эгоцентричный, аутичный, мучительно-ломкий - и непробиваемый - одновременно. Никто не знает его так, как я, никто не видит его таким, как я вижу. Он весь в моей голове, пленка записи включилась двадцать лет назад, и работает все время, я - его скрытая открытая камера, я - его жучок, подслушивающее устройство, он весь загружен в моем мозгу, гигабайты информации, самая полная картина, больше всего пикселей, длиннее всего файл, четче всего изображение. Он почти мой, настолько много его во мне, но он все-таки не мой, и я не знаю, мучительно это сознавать, или это - правильно. Я путаюсь сам, путаюсь и в терминах, и в порывах. Я не могу даже точно сказать, что ломает меня, что заставляет вдыхать воздух и рывком удаляться от него, чтобы выпасть из его зоны доступа. Это что-то вроде страха. Или инстинкта. Или любви.


**

Журналист прочищает горло, поворачиваясь вновь ко мне:

- Том, а что тогда скажешь ты? В чем твой конек?

- Раньше я думал, что в умении сгладить ситуацию.

Билл смотрит на меня, не мигая.

- Но только что я подумал, что это одно из самых бесполезных умений на свете.

**

...это интервью так и не публикуют. Я вспоминаю десятки других так и неопубликованных текстов и записей - иногда это оказывались те, которые как раз-таки хотелось бы показать людям, но мы ведь никогда не решали, выйти ли чему-то в свет, или нет - журнал или радиостанция просто запрашивали у нас доступ на наше время, а уж публиковать после материал или нет - это всегда было их делом. С годами досада стерлась, и нам стало уже все равно. Что-то опубликуют, что-то - нет, в любом случае эти буковки и колонки всегда искажали наши сущности до невозможности, и в этом даже не всегда хочется винить журналистов. Просто мы не очень умеем давать интервью. Мы вообще не очень много чего - умеем. Нас поставили на коньки пять лет назад, сразу на лед, и велели катиться - что-то мы освоили по ходу, а что-то так и осталось на уровне пятнадцатилетних пацанских замашек. Я этого уже не замечаю, по большей части. Это плохо, но сейчас меня волнует не это. Как и в Африке, во время съемок нового клипа, меня волновало не то, что сценарий полностью отличается от предложенного нами, а то, что нарастающее чувство тоски внутри никуда не девается. А зря. Лучше бы меня волновал именно клип. В конце концов, это - моя работа.

Билл вот бесился, орал, ругался с начальством. Но как только мы улетели из Африки и клип начали крутить по всем каналам - забыл. Я тогда еще смотрел на него и не мог поверить, что человек, так рьяно защищающий концепт с роботами и пустыней, еще две недели назад не мог перестать возмущаться этому же самому сюжету.

И именно это и подтвердило - ему тоже на самом деле все равно.

Близнецы. Близнецы по равнодушию. К собственному же делу всей жизни.

Это было страшно.

**

Сейчас - я свободен. Я свободен, и я не понимаю, что мне делать с собой. Кофе по утрам пресен, как и взгляды официанток на человека, который заходит в кафе в накинутом капюшоне и в очках на пол-лица. Через два дня начинается тур, я не трогал гитару уже две недели. Я не хочу дотрагиваться до нее. Я не чувствую в себе тех ключевых точек, которые раньше были нужны, чтобы хотеть играть.

Это плохо, я понимаю, насколько это плохо. Мне, может быть, нужен психотерапевт. Или просто очень хороший друг. Но проблема с Биллом в том, что я ни с кем не могу его обсуждать. Не потому, что я скажу что-то лишнее, вовсе нет, слова о "размолвке" будут банальны и даже примитивны. Иногда я прокручиваю в голове возможные варианты разговора, например, с Георгом. "Понимаешь, Билл все всасывает в себя, но ничего не отдает, как энергетический вампир". "Понимаешь, мне тяжело с ним настолько, что я дохну от тяжести его присутствия и любви к нему, которая никуда не делась - одновременно". "Понимаешь, я не могу быть с ним рядом, и при это он - единственный человек, который окрашен сейчас для меня в живые цвета, все остальные - серые, как иконки в выключающемся компьютере. И между тем мне проще выключить этот компьютер совсем, чем пытаться остановить систему".

Слова формируются, но они теряют смысл, как только рождаются - они не точны и даже скорее искажают суть того, что я думаю на самом деле. А я думаю какими-то обрывками, навязчивыми образами. Что у Билла очень горячая кожа, когда он не мерзнет. Что его хочется обнимать за плечи, когда он мерзнет. Что он - единственный, после кого я могу допивать чай. Он - мой любимый, именно в прилагательном значении: самый любимый на свете, самый значимый и самый болезненный.

Он не энергетический вампир... он бы хотел отдавать, но он не отдает, он закрыт, он чужой. Вот, я сказал это. Билл чужой мне сейчас. И я не знаю, что делать с этим. Он - точно черный колодец, в который я кричу, я могу лить туда слезы или смех, я могу разбивать кулаки о края и капать с ссадин кровью, я могу сорвать горло в воплях в немую глубину. Я не знаю, есть ли кто-то на дне, и слышит ли он меня. Потому что он никогда не отвечает.

Было время, когда все было иначе, и мы были одним целым на двоих, но это время прошло, и я остался кричать у колодца, не зная, что мне нужно, и нужно ли что-то. Не умея отойти. А потом - отошел, в реальности, но не отошел в своей голове, я все еще стою на краю этого колодца, он мне почти уже снится, и я не знаю, что мне делать.

Выпасть из соседского двора и обернутся, отыскать Билла взглядом, чтобы он попал в поле зрения.

Или все-таки, на этот раз это ты - должен хлопнуть меня по плечу...

**

Да, иногда мне кажется, что это ты должен - сделать. Что-нибудь. Хотя нет, не "что-нибудь." А именно нечто, что вывернет меня из этой трясины, вытащит за волосы, пусть кровью и болью, но - наружу. Закончит кошмар, который творится между нами. Но я слишком хорошо знаю тебя, чтобы чего-то ждать, кроме чуда.

Если смотреть на это объективно, наверное, все происходящее называется близнецовым расхождением. Расставанием, которое почти неизбежно происходит у всех близнецов, только вот у большинства оно случается лет в тринадцать, и может быть, это - благословение, потому что в тринадцать у тебя нет мозгов и нет такой развитой способности себя грызть. Ты просто начинаешь играть с другими детьми, ходить в другие тусовки и зависать больше с девчонкой, чем с братом... хотя, что это я, у нас ведь тоже все это было, да только связь не рвалась никогда, приоритеты не менялись внутренние. То ли дело теперь.

Тяжело. А тяжелее всего то, что нет никакого ощущения правильности происходящего, которое по идее должно возникать при естественном расхождении. Я чувствую все - и боль, и облегчение, и сомнения, и печаль, но правильности - ее я не чувствую.

**

Ты так и не звонишь. Один только раз, накануне выезда, мне приходит неадекватная смска - что-то оборванное, так и не доставленное до конца "...выслушать, но я понимаю что я попросту не могу..." - и эти девять слов врезаются в память, выстукиваются потом ритмом, но это - как планшет, белый лист, какой хочешь смысл, такой и клади.

Я не стал отвечать. Не смог.

А потом тур. Четкий, как кошмар. Выверенные часы игры на сцене. Спешка, жара, ящики минералки, холод, литры кофе, города, небо в просветах между крылом самолета и створкой окна. Облепляющие костюмы. Я ничего не помню. Я ничего не осознаю. Я играю, отчаянно, чуть ли не неумело, срывая себе запястье в мясо. Я смотрю в твою затянутую в черное спину. Такую неловкую, худую и длинную. Я знаю, что искусственная кожа прилепилась к твоей, жарко, потно и неприятно. Но в эти моменты тебе все равно, и дискомфорт даже заводит, как заводят, наверное, неудобные наручники прикованного человека. При условии, что он сам согласился на то, чтобы быть прикованным, конечно.

А вот незаполненные залы не заводят, и ты, как истинный перфекционист, конечно, считаешь, что стакан наполовину пуст, а не наполовину полон. И я почти физически вижу, как раздирают тебя на две части - тенденция сжать зубы и решить, что все кончено, и другая, та, что велит радоваться каждому лицу и петь ради каждой девчонки перед сценой, выкладываясь для в десять раз меньшего количества людей точно так же, как выкладывался бы для в десять раз большего.
Концерты сменяют один другой так, что я почти уже не различаю их, нарастает только усталость и охренение. Меньше людей, больше людей. Хорошая акустическая система, дерьмовая акустическая система. Фанатки нашли гостиницу, фанатки прошляпили гостиницу. Удачные выступления. Менее удачные выступления. Отмененные выступления. Если меня кто-то спросит, что произошло в двух русских городах, я отвечу, что я не помню.

Но одно только ясно - помимо внутреннего дерьма вокруг разворачивались внешние конфликты, и чем меньше оказывались сборы, тем туже затягивался этот истеричный и вместе с тем - тошнотворно-бюрократический узел, и мне начинало даже казаться, что если верхи злятся - это хорошо, потому что есть ступень и хуже - это когда верхам становится все равно.

Усталость порождает злость. Мелочную, бытовую и неприятную, за которую потом стыдно, но остановиться не можешь. Нормально я могу разговаривать только с Гордоном. Может быть, потому, что он единственный, кто не беспокоится за судьбу группы (он даже считает, что будет к лучшему, если мы возьмем тайм-аут и "попустимся немного", придем в себя и дальше уже будем решать, чего хотим - он такой чувак, всегда воспринимает все с высоты птичьего полета, и по-своему он прав в этом). А может быть, потому, что он единственный, кто не спрашивает меня о Билле.

С самого детства так повелось, что он не лез в наши разборки. Может быть, изначально это было для того, чтобы мы не восприняли в штыки неестественные попытки чужого мужика превратиться в папочку. Но так или иначе, с годами эта часть отношений сохранилась. Гордон многому научил и многое показал, открыл глаза на "если интересно - пробуй, если на самом деле хочешь - добьешься", он всегда был сам довольно-таки шизанутый, но при этом была в нем какая-то несгибаемая стержневая основа, которая позволяла ему точно и при этом тактично лавировать в странных порой отношениях внутри нашей с мамой семьи, и именно поэтому, наверное, он и остается ее частью до сих пор.

Так или иначе, с ним я могу разговаривать, так же, как все еще могу есть, пить, дышать и курить, но только это все - выживание, это все - ни к чему не приводит и ничему не помогает. И я с отчетливой ясностью осознаю, что вокруг меня все рушится, а я не могу ничего с этим поделать. Я - как герой квеста, у которого на руках собраны еще не все предметы, и он понятия не имеет, что с ними делать, а песочные часы в углу экрана уже досыпают свой песок. Это все то же ощущение, что настигло меня тогда, на автозаправке - отчаянного, всепоглощающего равнодушия, основой которому была внутренняя пустота, которую я не мог сам заполнить, не умел и не был способен - заполнять.

И только когда тур, наконец, подходит к концу, в очередной мешанине из саундчеков, микрофонов, гитар, шнуров, зевков и энергетиков, я понимаю, что тогда мой побег был - не выход. Я понимаю, что могу сколько угодно смотреть в соседский двор, но никогда не смогу остаться там навсегда. Что я могу завести себе девушку, парня или новую компанию друзей, что могу оставить музыкальную карьеру и стать продюсером или бизнесменом, что могу отрастить бороду, постричься, сменить религию, дать годовой обет трезвости, (я чувствую в себе все
это, эту заначку, эту способность, этот уровень - оттолкнись и лети), могу переехать в Америку, могу плюнуть на все и заорать, что мне двадцать лет, что жизнь только начинается, что у меня еще все впереди, что мне предстоит еще много чего решить, да-да, принять тысячу решений за себя и за свою жизнь, и что я еще прыгну выше головы, и заставлю всех удивиться или ужаснуться - если мне этого захочется.

Но я не могу двигаться дальше без тебя. Я не могу уйти, оттолкнувшись навсегда, и вовсе не потому, что ты меня держишь, или потому, что держу себя я сам - я понимаю это впервые так четко, что слова эти в своей истинности кажутся даже неприятными, правда режет своей яркостью и безоговорочностью. Наша связь всегда была таковой, что в ней никто никого не держал, каждый являлся продолжением другого, и самое главное теперь - не забыть об этом, иначе останусь один, но не смогу один, потому что не сделан для того, чтобы быть - одним. Ты необходим мне, ровно наполовину сути, а на другую половину - я необходим тебе, и моя нужность всегда была так же важна, как и твоя. Именно поэтому мы не держим друг друга. Мы притянуты, сомкнуты, сочленены. И если у нас проблемы - их надлежит решать, а не пытаться разорваться. Разрыв целого приведет к разрыву частного. И речь совсем не о группе. Речь о тебе и обо мне. То, что между нами, нельзя разорвать, потому что связь проходит не между нами, она врезана в нас самих, так что если ломать - то только по-живому. Вот это - вопрос выживания. Кто выживет после этого, а кто нет? Мне тяжело с тобой, я не знаю, как я буду с тобой, я не знаю, как мы выплывем из всего этого. Но это в данном случае уже не имеет значения.

Потому что я не могу без тебя.

Не могу.



Часть третья

С собой возьми - и я возьму с собой тебя (с)



Тянущее ощущение бездействия и бессилия - оно ужасно. Время наматывается на нервы, не позволяя тебе ни вздохнуть, ни отвлечься, даже если вокруг разворачивается и полным ходом мчится концертный тур, интервью, переезды, летучки, собрания, телеконференции и давно приевшиеся, но все так же необходимые походы по модельерам да магазинам. И кажется, что нет ничего хуже, чем это - унылое, тревожное, тупиковое состояние.

Но как только ты понимаешь, что оно - закончилось, и пришла пора изменить, наконец, что-то - становится в сотню раз страшнее. Один психолог как-то писал в своей книге, которую читал года три назад Георг, что люди не запоминают окружающих их мелочей когда едут, например, в автобусе. Но стоит им высунуть голову в проем двери и защемить ее на остановке - о, из этой поездки они запомнят все, вплоть до крохотных деталей. Так же и жизнь вдруг окрашивается в яркие, резкие и напряженные цвета после принятия решения, которое требует от тебя, фактически, революции в голове, не меньше. А еще - сводит желудок. До обморока почти. Я-то знаю, я падал - от недосыпа, усталости и попытки угнаться за сорокавосемьючасовыми сутками, когда-то еще на заре нашей карьеры.

Я знаю, что время настало. Настало время поговорить.

**

Совершенно невовремя сейчас - все это, на самом деле. Все, что не касается группы, рушащихся и вновь обдумываемых планов на контракты, несостоявшихся сделок, решений, что же, что же делать. Мы не высыпаемся, мы не успеваем даже наедине побыть толком, ни сами с собой, ни друг с другом, мы все - в вечном эпицентре.

И вместе с тем, это так вовремя, насколько это, вообще, возможно. Потому что именно сейчас мы должны вщелкнуться в правильные пазы, понять, где мы и что мы, и для этого нам надо понять, отыскать друг друга в царящем внутри нас хаосе, иначе разрушение - неизбежно. Если мы не отыщем друг друга, не договоримся, не поймем - движение дальше будет бесполезным.

Пусть мы решим, что мы должны существовать отдельно. Пусть так. Но это будет - наше решение, то, к чему мы пришли вместе, то, что мы оба поняли - нам необходимо. Мы вылетим из гнезда. Билл - целый, я - вероятно, сломанный, но рано или поздно все все равно придет в какую-то свою, новую, неизвестную пока нам норму. Главное, что нужна начальная точка соприкосновения, чтобы успеть увидеть, вчувствоваться друг в друга, понять. Сейчас. Сейчас - или никогда.

С группой должно что-то произойти. С ней уже что-то происходит, и нужно включиться, понять и решить все правильно - но пока мы пребывали в таком разбитом состоянии, это было совершенно невозможно. А варианты всплывали самые разные. Пугало все. И варианты, и реакция на них, которая каждый раз оказывалась непредсказуемой, что у нас, что у остальных ребят.

В какой-то момент Биллу предложили сольную карьеру, и он отказался, не задумываясь. Но, как оказалось потом, это было только начало.

Нам предстоит что-то менять, это понятно каждому, начиная от Билла, и заканчивая осветителем из нашей команды. Что-то грядет, и где мы окажемся в конце концов - пока лежит за гранью известного. Надо только не упустить тот момент, когда мы будем еще помнить, что это решение зависит только от нас самих. И шаги мы будем делать свои. Самостоятельные, согласные нашим собственным решениям. Беда только в том, что мы двое - не сможем принять решения каждый сам за себя. Мы должны принять его вместе.

Вот в чем штука.

Я пытаюсь понять, как объяснить Биллу, что пришло время разговора. Ведь я сам убежал, сам отказался от того, чтобы пытаться решать что-то вместе... Но никакого ощущения стыда я не испытываю. Все, что произошло в моей голове в этот промежуток - было необходимо мне, чтобы понять, на самом деле понять, что происходит с нами. И что будет происходить дальше. И от чего это зависит.

Мне казалось вначале, это зависит только от него, но я был не прав. Мы всегда были вдвоем - как бы то ни было - вдвоем придется и решать. А если я больше не влезал в свою старую роль, то, значит, роль надлежит изменить. Но я все равно останусь главным героем. Наравне с ним.

**

Я не знаю, на что именно я рассчитываю. Я честно не знаю, чем закончиться этот вечер. Выруливая с главной улицы, я подъезжаю к нашему дому, к квартире, в которой не был уже много месяцев. Знакомые места заставляют что-то внутри сжаться и застучать быстрее. У меня есть ощущение, что я запомню этот разговор навсегда.

Билл внутри - я позвонил ему и попросил остаться сегодня дома, потому что нам надо поговорить. Не знаю, откуда я набрался смелости, но я говорил почти ровно и спокойно. Слушая его. По привычке стараясь вчувствоваться в его тон, понять, представить, как он сидит сейчас, в какой комнате, какое у него выражение лица, почему дрожит голос, и как он, сдвигая брови в напряжении, берет себя в руки и говорит "Конечно. Приезжай".

Все во мне крутит и трясет. Каждый шаг по лестнице (не смог заставить себя зайти в лифт) отдается во внутренностях. Мой чудесный, думаю я, поднимаясь по лестнице. Совершенно бездумно, вообще не включая голову. Словосочетание, и все. В котором первое слово важнее второго.

**

Билл, все такой же бледный, как и в первый момент, обнимает себя за плечи. На этом диване он кажется почти неправдоподобно длинным, потому что диван - белый и просторный, а Билл - худой и нескладный, да еще и одет во все черное. Снаружи жара, но кондиционер включен на полную мощность.

- Но я не смогу без тебя.

- Сможешь. Ты - сможешь, - отвечает Том.

- Откуда... почему... - он закусывает губу, его лицо принимает совсем болезненное выражение. н готов спорить. Но в то же время - замолкает.

- Это я не смогу без тебя. И ты это знаешь, Билл. Я не смогу - так уж мы с тобой устроены. Но ты...

- А я? Что - я?

Он начинает плакать. Ужасно нелепо и неловко, Том не знает, куда деть руки - они задрожали, сразу же, словно уловив ту же волну. Все его тело пронзает отчаянное понимание того, что конец никогда еще не был так близок. Билл плачет, но любые слезы кончаются, и тогда настает новая эпоха. И какой она будет - никто не знает заранее... проверить нельзя. Можно только довериться, но даже этого Том сейчас себе позволить не может.

И конец этот может наступить - здесь и сейчас.

Билл, точно тоже словив какую-то свою волну, внезапно перестает плакать. Трудно перестать совсем внезапно, поэтому судорога дыхания еще слышится в его речи, а покрасневшие глаза блестят влагой, но он берет себя в руки и заставляет себя заговорить. Он будто понимает, что думает сейчас Том. Пожалуй, он никогда еще так не чувствовал брата.

- Да, - говорит он, - я без тебя смогу.

Том молчит.

- Но без тебя я буду... - Билл снова кривится, он мучительно подбирает слова, - я буду не тем человеком, которым я хочу быть.

Том поднимает голову, и впервые за полтора года Билл видит, как его взгляд наполняется чем-то, что больше всего похоже на надежду. Тому хочется сказать что-то совсем детское, вроде "Тепло, Билл... почти горячо".

Ну же, еще немного.

- А еще... - продолжает Билл, - еще я не хочу, чтобы ты был таким человеком, каким ты станешь без меня.

- Это - ответственность? - хрипло спрашивает Том.

Он улыбался.

- Нет... это по-другому называется.

Они смотрят друг другу в глаза. Билл теперь тоже улыбается, как-то светло и чуть смущенно, но взгляда он не отводит. И Том чувствует, что и он не хочет - не хочет отводить его никогда. И одновременно - что не случится ничего плохого, если он его отведет. Потому что теперь ему не страшно. Этого ведь все равно будет недостаточно, чтобы сломать их. Ничего уже не будет достаточно, чтобы сломать их.

Он опрокидывается на спину, ложась на диван, и принимается, сначала тихим смешком, а потом уже в полную силу - хохотать. Чувство, заполняющее его мягкими толчками, теплое и удивительно реальное, новое - но как будто бы и забытое старое, одновременно. Билл подползает к нему на коленях и гладит по плечу, свешивая вниз растрепавшиеся волосы и глядя на него сквозь чуть прищуренные от улыбки глаза.

- Что это, Билл?... - спрашивает Том, кладя руку на свое солнечное сплетение.

Что это, Билл? - повторяет он без слов.

- Я думаю... - Билл вновь закусывает губу. - Я думаю, это... - слова вслух дальше и вправду не нужны. Билл наклоняется совсем близко, вглядываясь в зрачки брата.

Я думаю, это - желание жить.


Fin


Из тепла, первый день из стекла.
Это ты - я, только наоборот.
Половина меня допоет, допоет...
(с)



"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Ответить

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 1 гость