• Администратор
  •  
    Внимание! Все зарегистрировавшиеся Aliens! В разделе 'Фото' вы можете принять участие в составлении фотоальбома. Загружайте любимые фотографии, делитесь впечатлениями, старайтесь не повторяться, а через пару-тройку месяцев подведем итог и наградим самого активного медалью "Великий Фотокорреспондент Aliens"!
     

Последняя песня {slash, RPF, romance, POV, Билл/Дэвид, PG}

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

Последняя песня {slash, RPF, romance, POV, Билл/Дэвид, PG}

#1

Непрочитанное сообщение Aliena » 09 мар 2018, 17:23


Автор: Karma
Название: Последняя песня
Категория/жанр: RPF, slash, romance, POV
Рейтинг: PG
Размер: mini
Персонажи: Билл Каулитц, Том Каулитц, Дэвид Йост
Пэйринг: Билл/Дэвид
Дисклеймер: Художники не спрашивают разрешения у тех, кого изображают на своих полотнах.
Краткое содержание: о последней написанной продюсером песне.
"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

#2

Непрочитанное сообщение Aliena » 09 мар 2018, 17:24


David’s POV

Ты поешь мои песни уже десять лет. И я всегда знал, о чем мне следует писать для тебя. Какие сюжеты и слова выбирать для твоих несколькоминутных исповедей перед зрительным залом. Но это не потому, что я так талантлив, и не потому, что умею читать твои мысли. Просто знаю, что именно в данный момент в твоей жизни не так, как тебе бы хотелось. Я очень близко, и это дает мне возможность записывать каждую ноту боли, звучащую в твоей душе.

Только я ничего не слышу в последнее время. И листы блокнота, на обложке которого твоей рукой наспех нарисована эмблема из букв T и H, ничем не заполняются с весны этого года…

Устав смотреть на молчаливые клавиши синтезатора, опускаю на них блокнот и иду к окну. Перед рассветом ветер кажется прохладным, хотя здесь, в Калифорнии, климат совсем не тот. И потому только кажется, что осень. Точнее третий ее день. Значит, сегодня ты вернешься из поездки, в которую вы с близнецом отправляетесь каждый год перед днем рождения. Не знаю, где вы бываете, да, и вам самим это наверняка все равно, главное – что вдвоем. Ты ведь не зря совершенно серьезно никогда не называешь Тома братом.

Жаль, что я уже больше года как бросил курить. Сейчас бы отвлечься на сигареты и наблюдать, как медленно светлеет полоска горизонта на востоке. Но сигарет нет, и я не могу любоваться рассветом, потому что в голову настойчиво лезет воспоминание о моем недавнем разговоре с Томом.


Иногда вспоминая про бокал с вином, и щурясь на почти полную луну, он поглядывал на меня, как будто хотел задать какой-то вопрос, но не решался. Или его останавливало что-то другое, менее приятное для меня. Может, и пусть он молчит. Некоторых мыслей лучше никогда не знать. А несколько минут неудобного молчания я как-нибудь переживу.

- И сколько ты еще собираешься держать Билла возле себя?

Я чуть не подавился вином от неожиданности и странности вопроса. Знать бы еще, что это значит… Но я никогда не мог понять Тома. Как бы мне ни хотелось. А хотелось сильно, потому что он самый близкий для тебя человек.

- Почему ты думаешь, что я это делаю? – мое удивление было совершенно искренним. После переезда близнецов сюда, в Лос-Анджелес, было как-то глупо утверждать подобное. Да и Билла заставить что-то сделать против его воли – дело категорически невозможное, Тому ли этого не знать?

- Потому что ты не лучший из тех, кто мог бы быть рядом с ним. Так почему? Какие у тебя оправдания? – Том буквально сверлил меня взглядом. Только на что он злился, я не понимал.

- Том… я люблю его, он – любит меня. Почему ты думаешь…

Но договорить я не успел. Он разжал пальцы и позволил бокалу упасть. Всего лишь второй этаж, и звук бьющегося стекла послышался почти сразу. Том опустил голову, уперевшись руками в перила, кивнул и ушел в комнату. С тех пор мы с ним не сказали друг другу ни слова.


Тогда я не придал этому особого значения. В душе что-то неприятно шевельнулось, но успокоилось почти сразу, потому что ты был рядом. А сейчас – только дыхание утра. И мне кажется, что в этом прозрачном, полном чужих снов воздухе я вижу все яснее. Что Том тогда не просто в очередной раз выразил недовольство нашими отношениями, а имел в виду что-то конкретное…

У тебя кто-то есть, кроме меня?

Не может быть. Ты не стал бы притворяться. Сказал бы сразу, как есть. Со мной ты в игры не играешь. С самого начала, с того самого дня, когда тебе не было еще и шестнадцати, а мы оба поняли, что быть просто друзьями – это не для нас. Ты очень расчетлив, но только не тогда, когда дело доходит до чувств.

Я растерял свою любовь к тебе?

И это не правда. Просто не правда и все. Здесь даже рассуждать не о чем.

Тогда что? Что не так? Что не дает мне чувствовать тебя как раньше?

Или дело вовсе не в этом. А просто лимит того, что мне было отпущено написать, уже исчерпан? Даже этому я обрадовался бы больше, чем если бы выяснилась какая-то другая причина моей «глухоты». Но для других я по-прежнему пишу. Литературно-музыкальные отходы творчества «Tokio Hotel». Так ты зовешь все песни, написанные не для тебя. Исключение делаешь только для того, чтобы было написано для «Glass». И ты, в общем-то, прав.

Тяжело. Мне невероятно тяжело думать обо всем этом. Кажется, даже физически давит на плечи мысль о том, что между нами что-то изменилось, померкло, исчезло. Я не хочу этого. Более того, я этого не чувствую…

Бреду к дивану и, забившись в угол, откидываю голову на спинку. Глаза закрываются сами собой. Но я не хочу спать. И в сером полумраке закрытых век ко мне приходит одна, но очень страшная мысль. Если вдруг получится так, что мы расстанемся, в моей жизни больше не будет ничего. Ты – единственное и самое дорогое, что у меня есть.


Bill’s POV


Стараюсь повернуть ключ в замке как можно тише. Сейчас только восемь утра, и я надеюсь, ты еще спишь. Мне нужна хотя бы пара часов, чтобы подумать. Подумать именно здесь, в нашей с тобой квартире, где каждая вещь и даже сам воздух наполнен любовью. Я должен придумать, как сказать тебе. Так, чтобы не обидеть, и так, чтобы ты смог понять мою радость и помочь мне. То есть нам с Томом.

Наконец мне удается справиться с входной дверью почти бесшумно и, скинув обувь, я прохожу в гостиную…
А ты спишь на диване. Хмуришься во сне, беспокойно дышишь. Что-то тебе снится, наверное, нехорошее. И раз ты здесь, значит, опять заснуть не мог.

Прекрасно понимая, что не смогу сесть на кухне и думать над чашкой кофе, зная, что ты здесь один, точнее в компании какого-то кошмара, подхожу к дивану и сажусь рядом с тобой. Руки сами тянутся разгладить морщинку у тебя на лбу. Ты еще в полусне прижимаешься к моей ладони щекой, когда я, не сдержавшись, касаюсь приятно покалывающих кожу щетинок, появившихся за ночь. Мой поцелуй ты встречаешь хитро приоткрывшимися глазами и целуешь меня в ответ жадно, грубовато, надежно обхватив руками за спину. Как будто я могу куда-то от тебя убежать, или исчезнуть, совсем как сон, который только что не давал тебе покоя.

- Ты так рано… - ловишь непослушные пряди волос, падающие мне на глаза, улыбаешься. – Я думал, ты только к вечеру приедешь.

- Я соскучился, - только и успеваю произнести я, а ты садишься, но меня не отпускаешь. Притягиваешь к себе, и что-то в твоих глазах странное. Какой-то страх. Но спросить об этом никакой возможности, потому что я наконец-то чувствую то, о чем мечтал целых семь дней: твои губы, руки, жар твоего тела уже прижимающий меня к дивану. Только все это так отчаянно, с какой-то яростной страстью. Как будто в последний раз.

- Давид… что случилось? – спрашиваю я, с трудом разорвав поцелуй и обхватив твое лицо ладонями. – Ты какой-то странный.
Отводишь глаза. Твоя рука скользит вверх по моему бедру, но, найдя в кармане джинсов пачку сигарет и зажигалку, ты отстраняешься. Снова устраиваешься в дальнем углу дивана и закуриваешь.

- Давид, не молчи. Я же вижу, что что-то не так, - тоже сажусь и стягиваю футболку через голову. Жарко. От твоих прикосновений и от этой непонятной ситуации. Такое странное чувство, как будто я в чем-то очень сильно виноват… Ненавижу эту твою привычку – молчать, когда происходит плохое.

Затягиваешься сильно, задерживаешь дым в легких, отдаваясь обманчивому чувству успокоения. Потом смотришь на меня. В твоих глазах сейчас настоящая ревность. Даже, кажется, что они темнеют, меняют свой привычный серебристый цвет на пугающий оттенок штормящего моря.

- Я хочу, чтобы ты рассказал мне, где был все эти дни. Чем занимался. Подробно, Билл.

Мне скрывать нечего, зря ты так. К тому же… я не ощущаю недоверия. Ты веришь мне по-прежнему. Но что-то тебя очень сильно беспокоит.

- Хорошо. Только пойдем на кухню, я пить хочу. Там и представлю тебе подробный отчет о поездке, - обещаю я и поднимаюсь с дивана. Может, так будет лучше? Расскажу тебе все прямо сейчас, не выдумывая, как это сделать и когда. Улыбаюсь, и ты улыбаешься в ответ.


David’s POV


Прослушав обе песни, включаю их снова, но на минимально слышимой громкости. Смотрю, как скользят по твоим плечам лучи утреннего солнца. Ярко, соблазнительно, хочется коснуться... Совсем как к звучащей сейчас фоном музыке. Музыке, которая не имеет отношения ко мне, если только с той точки зрения, что ты смог преодолеть себя и снова писать, находясь именно рядом со мной.

- Я так рад, что ты смог забыть, все, что тебе говорили в «Universal», - прикуриваю еще одну сигарету, но ты тут же забираешь ее.

- Хватит, не надо снова, - быстрая затяжка. Нервно. – Может, наконец-то скажешь, как тебе? И сможешь ли ты это… довести до состояния нормальных песен?

Ты не забыл. Да это и невозможно – забыть то, как намеренно издеваются над твоим творчеством. Как бы ты ни был уверен в себе и в том, что написал. А откуда уверенность у четырнадцатилетнего мальчика, пусть даже и сумевшего привлечь внимание очень влиятельного продюсера? Ты тогда мечтал писать и исполнять собственную музыку, а над твоей мечтой посмеялись. Ты всегда теперь будешь вспоминать смех и намеренно обидные слова, сказанные тебе четырьмя людьми, громко именовавшими себя «Пятеро Художников». А пятым был я. И я до сих пор здесь, с тобой. Я сделаю все, чтобы таких песен, как те, которые звучат сейчас в нашей кухне, было как можно больше.

- Билл… Они превосходны. Гитары и клавишных, конечно, маловато для нормального музыкального сопровождения, и с этим, если хочешь, я помогу. Но это все. Не нужно ничего исправлять, переписывать. Это нельзя назвать «неумелыми стишками школьника под бренчание гитары брата».

Вздрагиваешь, услышав фразу, которой охарактеризовали твое творчество восемь лет назад. Это до сих пор больно.

- Это полноценные песни, Билл. Как и те, что ты писал раньше.

В твоих глазах вопрос, но ты его не произнесешь. Ты знаешь, что я не стану врать. И, прикрыв глаза, роняешь голову на сложенные на столе руки:

- Я так боялся…

Подхожу к тебе и провожу ладонью по спине. Тебе еще не раз будет страшно: после первого концертного исполнения, после первого релиза, после первого альбома… Это тот страх, который лучше не терять. Он не убивает, не лишает сил. Только заставляет искать новое и стараться донести это до слушателя. Ты обнимаешь меня, утыкаясь лицом в живот. Даже сквозь одежду чувствую тепло твоего дыхания. И… я, кажется, знаю, что мешало мне в последнее время писать для тебя. Просто писать больше не о чем. Песни о счастье никому не интересны и, как правило, скучны.

- Давид, а что же будет теперь с твоими песнями? – спрашиваешь ты, так и не глядя на меня.

Неопределенно пожимаю плечами. Ты беспокоишься обо мне, боишься обидеть, но причины для этой обиды не существует.

- Я не написал ни одной новой. Их просто больше не будет.

С заметным облегчением вздыхаешь. И, подняв голову, хитро улыбаешься.

- А «Внимание» ты мне отдашь?

- Билл! Ну, зачем тебе эта песенка, которую в пору петь только какой-нибудь девочке, мечтающей попасть в очередной состав «Pussycat Dolls»? – столько я тебя уже отговаривал от этой, совершенно неподходящей тебе песни, и вот ты опять за свое.

- Не знаю. Просто хочу ее. И… наверное, именно потому, что она мне так не подходит, - цепляешься за мою рубашку пальцами, заставляя склониться ниже, почти к самому твоему лицу, и быстро, сбивчиво говоришь: – Я очень люблю твои песни, мне будет безумно сложно привыкать к мысли, что ты больше не напишешь мне ни одной. Давид, пусть она будет последней. Вот такая, какая есть. Не для меня, не обо мне и не о нас. Пожалуйста.

- Хорошо, - сдаюсь я и целую твои оказавшиеся в слишком притягательной близости губы.
"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Ответить

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 1 гость