• Администратор
  •  
    Внимание! Все зарегистрировавшиеся Aliens! В разделе 'Фото' вы можете принять участие в составлении фотоальбома. Загружайте любимые фотографии, делитесь впечатлениями, старайтесь не повторяться, а через пару-тройку месяцев подведем итог и наградим самого активного медалью "Великий Фотокорреспондент Aliens"!
     

Горечь на двоих {slash, AU, POV, mystics, romance, PG}

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

Горечь на двоих {slash, AU, POV, mystics, romance, PG}

#1

Непрочитанное сообщение Aliena » 09 мар 2018, 15:43



Название: Горечь на двоих
Автор: Karma
Категория/жанр: slash, POV, mystique, romance,
Рейтинг: PG (просто потому, что детям это вряд ли будет понятно)
Размер: mini
Персонажи: Вильгельм, Том Трюмпер, второстепенные.
Пэйринг: Том/Вильгельм
Краткое содержание: Вильгельм неожиданно попадает в очень странное, неприятное место. У него три попытки, чтобы выбраться оттуда. Поможет ли ему в этом человек, по вине которого он там оказался?
Статус: закончено.
Дисклеймер: Художники не спрашивают разрешения у тех, кого изображают на своих полотнах.
"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

#2

Непрочитанное сообщение Aliena » 09 мар 2018, 15:50



1.

«Es ist einsam hier
Fernab der Zivilisation
Und so menschenleer,
Als waer der Tag schon laengst verloren…»

«Licht», Zeraphine




Зловеще-серые тучи неподвижно висят над моей головой. Но дождя не будет. Здесь ничего не будет, насколько я понял. Уходящее за горизонт со всех сторон поле сухой, как будто вытоптанной травы, одинокое, такое же безжизненное дерево метрах в пяти от меня, безветрие и почти полное отсутствие звуков – все абсолютно неизменно, как будто я попал в одну из композиций, которые современные художники так любят демонстрировать на своих выставках вместе с картинами.

Да, и еще одна любопытная и раздражающая деталь – у меня на лице маска. Она, насколько я могу судить на ощупь, украшена какими-то крупными стразами и перьями, и закрывает половину лица. И хуже всего то, что я не могу ее снять. Я пытался ее разорвать, старался стянуть, в очередном приступе отчаяния даже приложился лбом к стволу дерева. Но никакого результата. Она – словно часть меня. Хорошо, что хотя бы боли она не чувствует…

А может, это и плохо.

Батарея моего мобильника села пару дней назад. До этого я насчитал еще трое суток. Итого – пять дней. Но я не испытываю ни жажды, ни голода. Спать мне тоже не хочется. Исчезла даже потребность курить, хотя, в последнее время у меня уходило около двух пачек в день. Черт… я не хочу, и думать даже, что я…

Быстрым шагом иду к дереву. Движение – единственное, чем здесь можно себя развлечь. У иссохших, наполовину торчащих из мертвой земли корней стоит небольшая бутылка, полная мутной жидкости с вкраплениями желтых лепестков. Гадость страшная – горькая, отдает чем-то травянистым. Когда мне пришло в голову попробовать это, сразу вспомнилась повесть Рэя Брэдбери «Вино из одуванчиков». Кто бы ни был тот, кто меня сюда поместил, чувство юмора у него очень извращенное.

Чтобы хоть чем-то себя занять, медленно выливаю содержимое бутылки на растрескавшуюся корку земли. Прожилки желтых лепестков скользят в мутной жиже совсем как солнечные лучи сквозь тонированное стекло машины в то, последнее утро в нормальном мире. Я сидел на заднем сиденье вместе с не помню, каким по счету продюсером и слушал его треп о том, на какие вопросы ди-джея мне отвечать, а какие лучше обойти. Как будто, если я исполняю поп-музыку, я обязательно круглый дурак, и сам разобраться не могу, о чем мне надо промолчать.

Я бы не сказал, что был тогда очень счастлив. Помню, что мне хотелось спать, а еще лучше – не явиться на эту радиостанцию, название которой состояло из каких-то согласных букв. Мне все было безразлично и скучно. Но я отдал бы все за то, чтобы вернуться в то утро. Ведь если сложить все перечисленные мной факты, вывод можно сделать только один. Я умер.



2.

«Manchmal fragst du dich, warum am Anfang schon das Ende steht.
Alles was dir wichtig ist bei anderen verloren geht.
Es bleibt kein Weg zurueck.
Alles um dich herum versinkt.
Vielleicht ist es ganz leicht, zu gehen…»

«Kaltes Herz», Zeraphine




Когда я вижу вдалеке силуэт человека, мне хочется вскочить на ноги и броситься ему навстречу. Но потом приходит мысль о том, что он может быть опасен. Я же не знаю, где я, и что происходит. И пусть вряд ли что-то может быть хуже, чем находиться в этом странном месте, я решаю проявить осторожность. Пусть сам подойдет.

И я остаюсь неподвижно сидеть под деревом и рассматривать приближающуюся фигуру. Высокий парень, растрепанные темные волосы, нижней губе блестит что-то вроде пирсинга, одет в потертые джинсы и порванную у горла футболку. И еще он пошатывается, будто слегка пьян или очень устал.

- Кто ты? – не удерживаюсь я от вопроса, когда он останавливается передо мной.

Он обессилено опускается передо мной на колени и, облизнув потрескавшиеся губы, говорит:

- Это сейчас не важно. Я слишком долго сюда добирался. И времени у меня… минут десять-пятнадцать, не больше. Поэтому слушай и не перебивай, - его голос был тихим и хриплым. Очень соответствующим окружающему нас мертвому пейзажу. Я с надеждой вглядывался в его довольно привлекательное лицо.

Сделав несколько глубоких вдохов, он продолжил говорить:

- Во-первых, ты здесь в основном из-за меня. Но сейчас важнее найти выход, чем выяснять степень моей вины, - он провел ладонями по лицу, убирая завивающиеся крупными кудрями, наверняка жесткие пряди волос. – У тебя есть три варианта. Ты можешь отказаться стать звездой. Ты можешь рассказать своему брату-близнецу о том, что всегда чувствовал к нему. И ты можешь не позволить мне спрыгнуть с крыши.

Несколько секунд я не могу выговорить ни слова. Вжавшись в дерево, не могу даже нормально вдохнуть. Никто не знает про Андреаса. Никто, кроме самых близких мне людей, не знает, что у меня есть брат-близнец. А уж о наших сложных отношениях, в подробностях знаю вообще только я один.

- А если просто остаться здесь? – несмело говорю я, потому что ни один из предложенных этим парнем вариантов, не кажется мне возможным.
- Ты умрешь, - он поднял на меня темные глаза. – Еще несколько дней и ты просто перестанешь дышать. Все это, - он с видимым усилием поднял руку и обвел окружающее нас пространство, - все это материальная проекция моей души. Так получилось, что она почти идеально совпала с твоей. Только я признаюсь себе, что моя жизнь – полное дерьмо, а ты – нет, - его пальцы легко коснулись перьев моей маски, поясняя, что именно она обозначает.

У меня в голове роилась тысяча вопросов. Я не знал, какой важнее. Но решить мне и не позволили:

- Готовься. Первое возвращение в реальный мир начнется через несколько минут. Удачи.


3.

«Die Welt gehoert dir und ist doch zerfallen…»

«Nichts aus Liebe», Zeraphine





“Das is der letzte Tag…”, - слышу я слова своей старой песни.


С огромным удивлением понимаю, что стою на крыше здания, где мы снимали клип к этой самой песне, сжимаю в руках не включенный микрофон, внизу – толпа фанатов, позади меня – еще трое участников группы. Мы… Тогда еще называвшиеся «Токио Отель». Мечтавшие покорить мир и постепенно добивавшиеся своей цели.

Режиссер кричит: «Снято!». Георг, наш бас-гитарист, по своей отвратительной привычке опускает свою тяжеленную ручищу мне на плечо:

- Ну, ты, блин, даже в фанеру сегодня попал! – хохочет он, и ему по фигу, что весовые категории у нас ужасно разные, и плечо у меня будет ныть еще пару дней. – Алекс, это ж надо отметить! – обращается он к нашему гитаристу.

Все дружно ржут, я улыбаюсь вместе с ними. Мне так хорошо сейчас, так приятно от того, что друзья снова рядом, и от того, что солнце, которого я не видел уже целых пять дней, слепит глаза. Мне нравится чувствовать даже то, как на голове намертво залиты лаком волосы и покрытое косметикой лицо… Я так хочу остаться здесь!

- Слушайте, там чего-то наш режиссер про продолжение клипа бормочет, - подходит к нам Густав. Барабанщик и интеллектуальная часть нашей команды. – Пошлем его подальше, а?
- Я – за, - сразу отвечаю я. Быть сейчас главным лицом в кадре мне совсем не улыбается. За последние годы мне это успело порядком надоесть. Гораздо больше мне сейчас хочется побыть с парнями. Тем более, что между нами еще нет разногласий, которые появятся позже и уничтожат не только нашу дружбу, но и все, к чему мы так стремились.
- Мне тоже кажется, что не надо. Он еще и песню такую предложил… - сморщился Алекс, отчего его лицо в окружении ярко-рыжих волос стало напоминать моську недовольного мопса.
- Ага, «Wir schliessen uns ein», - тоже недовольно кривит губы Густав. – Не хочу даже представлять, что у него там за сценарий.
- Значит, даже спрашивать не станем, - решаю за всех я. Обхватив за шеи Георга и Алекса, висну на них. Внизу фотоаппараты еще не разошедшихся фанатов взрываются вспышками. – Мы свободны! – ору во весь голос, с восторгом слыша, как голоса друзей кричат то же самое.

Я останусь здесь. Я никогда не смогу от всего этого отказаться. И я должен исправить все. Не допустить того, чтобы наша пережившая столько всего команда развалилась из-за глупых недоразумений. Я смогу. Потому что только сейчас, неожиданно оказавшись снова рядом с ними, я понял – я без них ничто. Я должен суметь. Только яркий солнечный день стремительно меркнет перед моими глазами…


***

- Ты… не… смог, - с трудом преодолевая сухой кашель, выговаривает так и не представившийся мне парень.

Я снова под тем же ненавистным деревом, в том же унылом мире. Он говорил, что я должен отказаться стать звездой. Я действительно не смог. Слишком дорогими моему сердцу оказались те дни, в которые я вернулся на несколько минут.

- Прости, - виновато прошу я, со страхом наблюдая, как он ложится передо мной на землю, вытирая с губ кровь, и снова заходится в кашле.
- Ничего, у нас еще две попытки, - измученно улыбается он.


4.

«Doch dein Blick hat mehr gesagt,
Als jedes Wort es wohl vermag…»

«Siamesische einsamkeit», Zeraphine





Гладкая, черная поверхность двери твоего дома – это то, на что я смотрю уже не меньше получаса. Хотя, возможно, мне только кажется, что прошло так много времени. Для меня всегда, с самого детства, находиться рядом с тобой было бесконечной пыткой. Потому что я всегда хотел быть как можно ближе, а ты меня отталкивал. Я быстро устал от этого. Когда мне исполнилось четырнадцать, нам с друзьями повезло найти людей, заинтересовавшихся нашей музыкой, и я, каким-то чудом убедив родителей отпустить меня, уехал вместе с ними. А ты так и остался здесь, в маленьком городке, где мы родились. Ошибка природы. Осталось только решить – ты или я.

- Мне интересно, конечно, сколько еще ты тут простоишь, но ждать надоело. Двадцать пять минут – это предел моего терпения!

Я вздрагиваю от неожиданно распахнувшейся передо мной двери и твоего голоса. Ты нисколько не изменился с нашей последней встречи, когда я приезжал к родителям на несколько дней. Все та же небрежная одежда и под стать ей невнятная стрижка, - все будто специально, чтобы подчеркнуть несовершенства твоей… нашей внешности. Как постоянное оскорбление мне.

- Извини, просто думал, надо ли звонить, или я зря пришел, - говорю я, глядя в сторону. Мне неприятно на тебя смотреть. Потому что хочется обнять и сказать, как скучал все эти годы. Не смотря ни на что.
- Последнее – сущая правда, - невесело смеешься ты и раскрываешь дверь шире. – Ну, заходи что ли…

Вхожу следом за тобой и, сев в гостиной на диван, сразу перехожу к делу. Я уже одну попытку провалил, хватит.

- Анди, поехали со мной. Какого черта ты сидишь в этом городишке? Тут же даже нормальной работы не найдешь…
- И что я буду там делать? – ехидно интересуешься ты. – Буду копией звезды? Идеальным клоуном для прессы? Что твоя популярность настолько упала, что развлекать публику в одиночку ты больше не можешь?
- Анди, ну зачем ты так? Я просто хочу…

И тут я понимаю, что ничего не хочу. Я столько лет боролся с желанием приехать к нему, поговорить, убедить в том, что он мне очень нужен, что я, кажется, наконец-то победил. Я смотрю на своего близнеца, смотрю, по сути, в свое собственное лицо, и понимаю, что внутри у меня для него ничего не осталось. В твоих-моих глазах теперь одинаковая пустота и холод. Ты мог бы просто молчать. Просто посмотреть мне в глаза, и я бы все понял.

- Мне не надо было приезжать, - еле слышно говорю я, с ужасом осознавая, что еще одна попытка выбраться из непонятной ловушки, провалилась. Судорожно осматриваюсь по сторонам. Не хочу. Я не хочу туда снова. Пока я был один, было не так плохо. Теперь этот парень, ему явно нужна медицинская помощь. А я только могу сидеть и смотреть, как он умирает…

Мой взгляд неожиданно зацепился за лицо на обложке лежавшего на диване журнала. Это же он! «Томас Трюмпер – первооткрыватель нового искусства или…» Томас. Том. Я опять не смог. Андреас что-то продолжает говорить, но я его уже не слышу. Не вижу и искренне улыбающегося фотографу Тома. Свет опять гаснет.


***


Он лежит, не двигаясь, лицом вниз. И, как мне кажется в первую, заставляющую похолодеть от страха секунду – не дышит. Но – нет. Он начинает шевелиться, переворачивается на спину, морщась и вздрагивая, как от непереносимой боли.

- Было даже глупо надеяться, что это получится, - говорит он. Несколько мгновений тяжело дышит. – Не расстраивайся, даже если бы ты соврал, ничего бы не получилось.

Я опускаюсь с ним рядом на колени. Зачем-то провожу рукой по его волосам, с необъяснимым удовольствием, чувствуя, что они действительно жесткие, как мне представлялось.

- Как? Как мне остановить тебя? Что сказать? Что сделать? – спрашиваю я о предстоящем. Ведь я и в правду понятия не имею, как уговорить практически незнакомого мне человека, не убивать себя.

Том дрожит, и я не сразу понимаю, что он смеется.

- Если бы я знал! – он ловит мою руку и сжимает. Сильно, отчаянно, так держатся за живых умирающие. – Если бы я знал, то меня и тебя бы здесь не было.



5.

«Der Regen stoert dich nicht,
Dein Blick bleibt stumm und leer.
Und du suchst nach der Erinnerung.
Doch was bringt dir die Erinnerung?»

«Schreit Dein Herz», Zeraphine





Дождь и сильный ветер набрасываются на меня с такой яростью, что я едва удерживаюсь на ногах. Немного привыкнув, осматриваюсь, обнаруживая себя на крыше какого-то высокого здания. А у самого края стоит он.

Мое сердце конвульсивно дергается и начинает биться где-то в районе горла. Я не знаю, что делать. На ум лезет песня, одна из моих первых. Она так и называлась «Не прыгай», и тогда казалась мне довольно убедительной. Это сейчас я знаю, что она – наивная бездарность, для которой, к тому же Алекс нагло стащил вступление у нашего обожаемого «Расмуса».

Все, что у меня есть – воспоминания. Но они обо мне. А о парне, которого мне необходимо уговорить продолжить жить, я не знаю ничего кроме имени. Я беспомощен, и мне остается только просить.

- Не надо! - кричу я, с трудом заглушая ветер и шум дождя. – Не надо, не прыгай!

Он оборачивается и непонимающе смотрит на меня. Не узнает. Ну, конечно, если бы он помнил все, то это было бы слишком просто. В настоящей жизни такого не бывает.

- Почему?

Вопрос застает меня врасплох. Нести чушь о том, что всегда можно начать сначала и что неразрешимых проблем не бывает, я не вижу смысла. По-моему, это может только подтолкнуть человека к краю. В нашем случае – буквально.

- Потому что я помню все за нас двоих, - отвечаю я первое, что приходит в голову. Вижу, что он заинтересованно всматривается в меня, и начинаю медленно идти навстречу. – Я знаю, что ты чувствуешь, - на его лице отражается вполне понятное сомнение. – Поле с одиноким деревом, грозовые тучи, высохшая земля и… «Вино из одуванчиков», - осторожно беру его за плечи и отвожу от края крыши. – Ты помнишь эту горькую гадость, Том?

Если все сказанное мной раньше вызвало у него только слабую искру узнавания, то названное мной имя, напугало. Он вырвался, стал пятиться, но, к моей великой радости, не к краю крыши, а к двери пожарного выхода.

- Я видел это. Видел во сне. Все, о чем вы говорите. Все. Но это невозможно, никто не может этого знать.

С этими словами он убежал, оставив мне только звук хлопающей на ветру двери.



6.

«Kein Weg mehr nach oben,
Wenn man nicht mehr weiss, wo unten ist.
Dein Koerper
Entgleitet langsam meinem Arm.
Getrennt und bewusstlos treiben wir an uns vorbei
Die Kaelte
Verwandelt uns in Ewigkeit…»

«Unter eis», Zeraphine







Интервью на радиостанции, названия которой я так и не запомнил, не состоялось. Так же как не состоялось больше ни одно интервью в моей жизни. Я пришел в себя в больнице, где мне рассказали, что у меня случилось что-то типа эпилептического припадка, вызвавшего остановку сердца. Но не страх за собственное здоровье заставил меня распрощаться с шоу-бизнесом. Внутри меня жила странная уверенность в том, что этот припадок больше не повторится, а результаты анализов и мои всего лишь двадцать три года это подтверждали.

Все изменилось благодаря Тому. И неописуемо отвратительному месту, в котором мы оказались вдвоем.

Я осознал, что все, чем занимался последние годы так же мертво, как трава на том иссохшем поле. Я больше не хотел делать вид, что не вижу этого, не хотел продолжать носить яркую маску притворства. Моими единственными желаниями остались два довольно странных: снова ощутить горький вкус неизвестного напитка из бутылки под одиноким деревом и… увидеть Тома.

А еще мне захотелось просто жить. И, доверив свои немалые финансы банковским служащим, я почти заперся в квартире. Общался только с парой-тройкой самых близких знакомых, которые почему-то именно в этот период стали для меня друзьями. Все же слава звезды пусть и всего лишь попсовой сцены, но очень сильно отдаляет даже от тех людей, с которыми тебе хорошо. Время шло. Я жил, читал, расставался с любовниками и любовницами из прошлой жизни, пил, пытался бросить курить и заново учился ходить по улице неузнанным.

Последнее оказалось невыразимо приятным. Я и не думал, что столько теряю, лишаясь этого банального и не всегда имеющего цель занятия. Хотя… цель у меня была. Даже когда я сам себе в этом не сознавался, я искал. Тома. До необъяснимой ни медициной, ни магией, физической боли ощущая потребность найти его.

Он же как будто исчез. Я знал его имя и фамилию, выяснил, что раньше он был художником-авангардистом. Но картины его не были обычным для этого стиля нагромождением цветов и форм. Они заставляли думать. Смотреть на них долгие минуты, а то и часы. И как часто это бывает с творческими личностями, он заблудился в собственных сомнениях. Говорили, что он покончил с собой. А я твердо знал, что он жив. Я ведь сам этому являлся доказательством.

Так прошло два года. Два года… не счастья, нет. Мне было, в принципе, не плохо, я научился жить с собой в мире и согласии, но… Я не только не нашел Тома, я еще и начал забывать. Его голос, лицо, те немногие слова, которые он успел мне сказать. Невозможно забыть настолько быстро настоящего человека, но кто бы мог назвать нашу встречу настоящей?

И моя потребность отыскать его стала похожа на одержимость. Я искал того, кого почти не помнил. Я хотел того, чего не понимал. Посещал подряд выставки всех художников. Коллекционировал их автографы. Бесполезно тратил время, всматриваясь в их картины. Изо всех сил хватался за воспоминание о том, как Том отчаянно сжимал мою руку перед последней попыткой вернуть нас обоих в реальный мир. Но и оно постепенно ускользало от меня.

- Вы не распишитесь? – протянул я ручку очередному виновнику выставки.

- Вы ошиблись, я не автор этих полотен, - ответил высокий парень с собранными в хвост, но упрямо завивающимися волосами. Что-то в его голосе было неуловимо знакомое…
- Знаете, я начал собирать эту коллекцию автографов, когда мне это было важно. Но мне надоело. Просто распишитесь, вы достойны этого не меньше любого присутствующего здесь, - моя усталость от безрезультатных поисков все же вырвалась наружу. Я понимал, что говорю довольно бессвязные вещи, и этот человек вполне может позвать охрану, и тогда у меня будут неприятности… Но блокнот, вклеенный в обложку книги Рэя Брэдбери все же ему протянул.

Его пальцы цепко сомкнулись на моем запястье, когда я открыл эти оригинальную обложку, и снова закрыли ее.

- «Вино из одуванчиков» - мое любимое произведение у Брэдбери, - медленно проговорил он.

Его темные глаза пристально впились в меня, как будто пытаясь что-то вспомнить. Зубы нервно прикусили нижнюю, украшенную кольцом пирсинга губу, наверное, потому, что вспомнить не получалось.

- Это невозможно, - прошептал он, потянул меня за руку, пробираясь сквозь рассматривающих картины людей. – Это невозможно, - повторил он, прижимая меня спиной к стене пустого холла. – Но это – ты!

Его руки обхватили мое лицо, его глаза искрились восторгом, его счастье переполняло меня.

- Том… - только и смог выдохнуть я.
- А я даже не знаю, как тебя зовут. Я мечтал тебя найти, но не знал, ни имени, ни как ты выглядишь… - сбивчиво шептал он, обнимая меня.
- Вильгельм.
- Какое ужасное имя, - рассмеялся Том и, зарывшись в мои порядком отросшие за два года волосы, серьезно посмотрел на меня. – Прости. Я не выбирал тогда. Просто твоя душа оказалась мне ближе всех. И я так ясно увидел, как все можно исправить… Я не мог не попытаться!

Я не знал, что ему ответить. Сказать просто, что ни секунды не злился на него и что он помог мне разобраться в себе, было недостаточно. Я не так чувствовал. А выражать свои эмоции в словах не умел никогда. И потому я прикоснулся к его губам своими. Ощутив хранящее тепло его тела кольцо в губе, не удержался, поцеловал. Как хотелось давно.

Слова и разговоры будут позже. Когда Том сократит мое «ужасное имя» до коротко-провокационного Элль. Когда стены нашего дома скроют нас от чужих глаз. Когда руки Тома снова будут пахнуть краской. Когда мы будем бесконечно счастливы.
"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Ответить

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 1 гость