• Администратор
  •  
    Внимание! Все зарегистрировавшиеся Aliens! В разделе 'Фото' вы можете принять участие в составлении фотоальбома. Загружайте любимые фотографии, делитесь впечатлениями, старайтесь не повторяться, а через пару-тройку месяцев подведем итог и наградим самого активного медалью "Великий Фотокорреспондент Aliens"!
     

Светотени {slash, AU, angst, drama, POV, ER, twincest, Том/Билл, Билл/Том, R}

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

Светотени {slash, AU, angst, drama, POV, ER, twincest, Том/Билл, Билл/Том, R}

#1

Непрочитанное сообщение Aliena » 01 май 2018, 19:41


Название: Светотени
Автор: Catharsis
Бета: TwincestIsForever
Пэйринг и персонажи: Том/Билл, Билл/Том
Рейтинг: R
Жанры: AU, angst, drama, POV, ER, twincest
Размер: midi
Статус: закончен
Содержание: Некоторые родители не умеют любить своих детей. Дети пытаются выжить. Любят. Но у всего есть предел.
Саундтрек: Ólafur Arnalds, "Only The Winds"

"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

#2

Непрочитанное сообщение Aliena » 01 май 2018, 19:44



1. Не Хэллоуин. Самайн.




Тихие, но неотвратимые, как капли дождя, звуки клавиш распустили сон на сотни пестрых нитей, устало приоткрыли мои глаза и вынудили провести по экрану смартфона, чтобы арналдсовская «Только ветрà» замолчала. Нет, я люблю ее и с удовольствием дослушал бы нарастающий крик мелодии, но рядом спишь ты, и у тебя на это есть еще целых два часа. С легкой завистью и окутавшим сердце теплом смотрю на плотно сомкнутые темные ресницы, идеально очерчивающие идентичные моим глаза. Твое лицо вдруг напрягается, широкие брови изгибаются, ты пытаешься вырваться из сна, но я, едва касаясь ощетинившейся за ночь жесткими волосками щеки, шепчу:

– Спи. Не просыпайся. Слишком рано.

Точнее, пять ноль пять. Ты понимаешь. Или просто чувствуешь, чего я хочу. И снова засыпаешь. А я встаю босыми ногами на холодные недовольно скрипящие половицы и заставляю себя идти навстречу еще одному отвратительному дню.

Одеваюсь наперегонки с воздухом, лижущим кожу промозглой сыростью морской осени, позволяя себе лишь коротко взглянуть на погасший камин – разжечь недолго, но тогда могу и опоздать. Завтрак привычно игнорирую в пользу посещения ванной, потому что для меня, как для истинного ньюфи[1], состояние бодрости немыслимо без воды.

– Увидимся вечером, Том, - произношу одними губами и открываю входную дверь нашего закаленного капризными ветрами Атлантики дома.

Густой туман встречает меня сразу за порогом и сегодня дразнит не только вкусом соленой воды, но и свежим запахом тыквы. Уже двадцать шестое октября, и если бы все было в порядке, то мы с тобой сейчас вовсю готовились бы к Хэллоуину, изобретая жуткие костюмы, но… Я один бреду в предрассветном полумраке сквозь туман, и висящий на плечах неприятной тяжестью рюкзак с ноутбуком настойчиво возвращает меня в реальность, где два года как нет места выходным и праздникам.

Наконец под ногами оказывается извилистая туристическая тропа, проходящая через Сигнал-Хилл[2], который словно прячет наш с тобой дом от разнообразных гостей со всего мира, бродящих по этим живописным местам круглый год. И здесь, действительно, есть на что посмотреть: два берега – один, полого спускающийся к морю, второй, обрушивающийся в него высоким холмом, – словно выстроенные древней цивилизацией врата, ограничивают вход в бухту города Сент-Джонс. Но сейчас вся эта красота скрыта туманом, и я вижу лишь каменные ступени, ведущие с холма прямо к линии прибоя. Спускаюсь медленно. Пожалуй, это единственная и очень недолгая часть моего утра, когда я позволяю себе не торопиться. А все потому, что именно здесь я всегда особенно остро чувствую, что ухожу прочь от дома, полного любви и спокойствия. Как будто спускаюсь с небес в преисподнюю…

Замерзшие пальцы кое-как развязывают мокрый канат, которым лодка привязана к столбу, а с губ срывается нервный смех: зачем мне Хэллоуин раз году, если он у меня каждый день повторяется? Только, жаль, что не в веселых и красочных традициях современной Канады, а, скорее, как его праздновали наши предки – переселенцы из Великобритании. С пяти до пяти я, можно сказать, занимаюсь почитанием смерти, как и полагается согласно старинным традициям. Щедрость плодородия чту и вовсе постоянно – каждый раз, когда заноет слегка увеличенный лимфоузел под нижней челюстью – так и не знаю, какому божеству хвалу возносить. Наша же с тобой более-менее беззаботная пора жизни, как короткое лето Ньюфаундленда, давно и, наверное, навсегда закончилась. Промелькнула, как стальные воды узкого пролива, который даже маломощный мотор нашей старенькой лодки преодолевает за считанные секунды. Вот и Самайн[3]. А я сам – фигура в черной просторной куртке с низко надвинутым капюшоном – вылитая смерть, даром, что без косы, ну, или какой-нибудь там Аид…

Оставив свой неуместный смех в лодке и кивнув знакомому сторожу пристани, иду прямо по Форт Амхерст Роуд. Недолго – пара сотен шагов, и я открываю дверь дома, где прошло наше детство, и откуда нас с тобой стали нехотя выпускать без сопровождения лишь когда нам исполнилось шестнадцать. Стиснув зубы, я задвигаю подальше горько-соленые воспоминания о домашнем обучении и полном отсутствии свободы. Сейчас для них совсем не время и не место. Сейчас я должен быть любящим сыном.

Дверь в комнату родителей закрыта, а с кухни доносится традиционный грохот посуды – отцу все равно, что мама спит. Или, может, его это просто раздражает, не знаю. И не хотел бы знать, ведь ко мне и тебе он всегда, должно быть, с самого нашего рождения, относился как к досадному недоразумению. Кто придумал глупое утверждение, что мужчины больше всего любят сыновей?

Все-таки увлекшись этими мрачными мыслями, я сам не замечаю, как раздеваюсь, мою руки в ванной, прохожу в спальню, набираю в шприц лекарство и тянусь к плечу еще не проснувшейся мамы.

– Мам… Полшестого уже – пора вставать.

Она издает какой-то неопределенный звук, который сразу же прерывается сильным кашлем. Сегодня хрипов мало. Значит, крови, скорее всего, не будет. За два года я стал почти экспертом по звуку ее кашля. И мне эта «ученая степень» совсем не нравится. Тем более, что бронхоэктатическая болезнь, заперевшая нашу мать в четырех стенах и лишившая возможности жить нормальной жизнью, вполне излечима. И если бы она согласилась на операцию, то я не нес бы свою скорбную вахту в этом доме шесть дней в неделю, передавая ее тебе в твой единственный выходной.

Кашель постепенно стихает, и мама медленно поднимается с кровати. Помогаю ей дойти до изголовья и взяться за него. Без единой мысли приподнимаю подол ее недлинного домашнего халата и приспускаю белье. Я дико стеснялся этого в первые полгода, когда мама выгнала седьмую по счету приходящую медсестру, краснел так, что горели щеки и ломило в висках, а сейчас безразлично прощупываю ягодичную мышцу, пытаясь найти место, где уплотнений от постоянных инъекций меньше всего. Нашел. Игла входит в плоть, прокладывая себе дорогу с тихим, почти не слышным скрипом. Но это самый отвратительный звук в моей жизни. После того, как я услышал его впервые, любые звуковые эффекты фильмов ужасов стали казаться мне смешными. Завывания ветра, хохот ведьм, напряженная тишина старинных замков – ничто. Послушайте, как игла входит в израненную двумя годами инъекций ягодицу вашей матери – вот это по-настоящему страшный звук.

Потом я приношу чай и сваренную отцом овсяную кашу. Все едва теплое – чтобы не напрягать лишний раз хрупкие сосуды бронхов. Я ненавижу остывшую еду, не представляю, как можно есть каждый день такую. Но это, конечно, не самая большая из проблем моей матери.

Отец входит в комнату, как всегда окидывает меня недовольным взглядом и неловко обнимает маму, доедающую завтрак.

– Все, я поехал, - говорит он, имея в виду, что ему пора на работу. И добавляет фразу, которая для меня звучит, как настоящая издевка: – Счастливо оставаться.

М-да. Ему бы здесь «счастливо» остаться. Но это предназначено для меня. А он уходит. Свободный как ветер, преуспевающий владелец двух крупных рыболовных судов, наверняка не отказывающий себе в отношениях на стороне и как будто не подозревающий, насколько серьезна болезнь его жены. Я часто удивляюсь тому, что он продолжает жить в этом доме и изображать из себя верного мужа и не в меру строгого отца. Ведь он мог бы быть честным.

Мы остаемся с мамой вдвоем. И между тем временем, когда я отправлюсь в город пополнять запасы продуктов и лекарств, а после примусь готовить обед, у нас остается примерно два часа. Я никому никогда не говорил, что мы позволяем себе их проспать. Это наш странный секрет. И я не знаю, почему даже тебе, своему брату-близнецу, не могу признаться в этой слабости. Я ложусь рядом с мамой, на место отца. Закрываю глаза и слушаю, как она старается найти положение тела, в котором прекратился бы изматывающий кашель. Здесь я вижу самые яркие сны. Здесь – единственное место, где я чувствую себя не двадцатиоднолетним парнем, а совсем маленьким ребенком, забравшимся в родительскую постель. Здесь мама, за последние лет пять ни разу не обнявшая меня, поправляет мне одеяло. Когда я поворачиваюсь на бок, начиная дышать ровно, и ей кажется, что я заснул, она осторожно, почти незаметно укрывает одеялом мою спину и гладит ладонью поверх него. А мне остается лишь, стиснув зубы, удерживать в глубине горла комок слез.

_______________________

1. Ньюфи – житель острова Ньюфаундленд (Канада).
2. Сигнал-Хилл — холм возле города Сент-Джонс (о-в Ньюфаундленд, Канада), где Г. Маркони зарегистрировал первый сигнал, который был передан через Атлантический океан азбукой Морзе.
3. Самайн – от кельтского Samhuinn – конец лета.





2. Два камня в костре.


«У древних кельтов существовало интересное гадание, проводившееся в ночь Самайна: влюбленные бросали в костер два ореха и наблюдали, как они горят – если вместе, то значит, любить им друг друга до последнего вздоха, если порознь, то разведет судьба в разные стороны, если ровным огнем горели орехи, то будет их жизнь счастливой, если шипели и бросались искрами, то ссоры да измены омрачат совместную жизнь…»

Я закрыл окно с рассказом о том, как разные народы праздновали то, что было прародителем нашего Хэллоуина, и мысли, естественно, заскользили к нам. Ты и я. Мы поняли, что коварная природа создала нас с тобой исключительно друг для друга, когда нам было четырнадцать. И тогда, в условиях непонятно за что наложенного бесконечного домашнего ареста, и сейчас, в тисках необходимости постоянно быть рядом с мамой, наша любовь не была простой и безоблачной. Мы с самого начала горели, как те кельтские орехи в костре давящих на психику и убивающих все положительные эмоции обстоятельств, но нас это не уничтожало. Орехи – это, пожалуй, не про нас. Мы стойко выносим это пламя по сей день. Совсем как камни.

– Что-то забавное прочитал? Так улыбаешься… – спрашивает мама, не переставая короткими мазками прорисовывать на холсте солнце.

Я, пугаясь, как уличенный в чем-то неприличном, закрываю ноутбук и виновато качаю головой. Она и отец понятия не имеют о том, что нас с тобой связывает помимо кровного родства. И не надо. Иногда, когда у меня возникает иррациональное желание поделиться с мамой, я упираюсь взглядом в золотой крестик на ее груди, и он заставляет меня молчать. Мама слишком любит правила.

– Да нет, это я… задумался, - говорю я первое, что приходит в голову.
– И кто она? – продолжает слегка напряженным голосом мама. Убирает с мольберта незаконченную картину и тянется к чистому холсту на подрамнике.
– Подожди, помогу, - вскакиваю я с места, радуясь возможности замять каверзный вопрос.
– Я сама, - упрямствует она, с усилием, но устраивает холст на мольберте. – Так из-за кого ты улыбаешься?
– Я просто читал про Хэллоуин и вспомнил о Томе, думал, что он сейчас, в канун праздника, рисует на очередном лице, руке, спине… - говорю я почти правду, ведь думал я действительно о тебе, но в каком ключе, маме знать совсем необязательно.
– Это его псевдоискусство… - брезгливо поджимает губы мама. Она по какой-то неведомой мне причине терпеть не может твою профессию художника по телу. – Он и на заднице нарисует, если попросят… C'est ketaine[4]!
– Мам, ну… - хочу я в очередной раз начать бесполезно защищать то, что ты так любишь делать, и то, что меня так восхищает. Я знаю, что она не поймет и никогда не признает твой талант, и потому не могу молчать.
– Замолчи! – кричит она и закашливается. Отворачивается от меня, прикрывая рот платком, и я успеваю заметить, как по светло-голубой ткани расплываются алые пятна. Ей нельзя нервничать. Совсем. А я тут со своим упрямством… - Не двигайся. Постой так, - просит она дрожащим голосом и неуловимо быстрыми движениями болезненно худой руки делает набросок на холсте.

Я это ненавижу. А она обожает изображать на своих картинах меня.

В эти моменты мне хочется бежать из этого дома, с этого острова, из этой страны и можно даже – с планеты Земля. Куда угодно, лишь бы не стоять или сидеть неподвижно, ощущая, как черты моего лица и тела постепенно перемещаются на холст. Многие, скорее всего, назвали бы меня сумасшедшим, но я, правда, чувствую, как она всегда сначала словно сдирает с меня верхний защитный слой с помощью какого-нибудь неприятного разговора, а потом просит не двигаться и ворует. Ворует все, что у меня внутри. Что снаружи. Что принадлежит только тебе. Что она дала мне при рождении. Она словно все это забирает назад, в себя, и изливает на холст, создавая очередную картину. Еще одну из множества тех, которые очень хорошо раскупаются в онлайн-галереях. И оседают на ее счете крупными суммами, к которым она не прикасается.

– Можешь идти отдохнуть, - наконец разрешает мама, когда все немногие необходимые для воспроизведения меня штрихи сделаны.

Она знает, как мне тяжело. Но продолжает это. И я молча ухожу на кухню, прижимая к груди ноутбук и смиряясь с банальной ролью жертвы.

Я сажусь на маленький скрипучий табурет у иногда вздрагивающего бока холодильника и несколько минут глубоко дышу, вжавшись затылком в стену. Легче. Но ненамного. Открываю ноутбук, нахожу файл с названием «Сорок два одиночества ниже нуля» и сразу, дрожащими руками и c переливающейся в глубине головы болью, начинаю новый абзац. Он течет сначала неторопливо, незаметно увеличиваясь, потом вдруг вскидывается и идет мелкими водоворотами. Мелкими, но такими же сильными, как на реке Сент-Джонс во время прилива. Такими же судьбоносными, как эти крошечные завихрения воды, пару раз в сутки заставляющие нашу реку течь вспять[5].

Да, я таскаю на своих плечах этот далеко не новый и довольно увесистый ноутбук каждый день через пролив не просто для того, чтобы посерфить в сети. Я пытаюсь писать. Два моих рассказа в прошлом году даже напечатал местный развлекательный журнал. Полосы «Сент Ивнинг», которые читают в основном рыбаки от нечего делать в прибрежных барах в ожидании нового рейса, конечно, нельзя и приблизительно назвать хотя бы первой ступенью к писательскому успеху, но я не особенно амбициозен. Я прекрасно знаю, что в своей семье я – своеобразный урод. Мама – прекрасный художник, отец – талантливый бизнесмен, ты – неподражаемый художник по телу. А я… Я всего лишь пишу всякие истории, которые зачем-то приходят мне в голову. Ты, правда, их очень любишь. Мама читает снисходительно, роняя «интересно» или «легко читается». Отцу я никогда и не думал их показывать.

Мысль вдруг оборвалась. И не продолжилась. Я не сразу понял, что меня отвлекло от насквозь промерзшего мира моих «Одиночеств». Влажно-хриплые захлебывающиеся звуки. Из-за стены.

Я вскочил, на бегу хватая из-под стола таз, и бросился в мастерскую. Вовремя. Голубая ткань платка в руках мамы уже стала ярко-мареновой. И когда я поставил таз ей на колени, его блестящую белую поверхность сразу начали пятнать капли и сгустки крови. И я, вопреки обыкновению, стал смотреть, как светлая емкость наполняется алым вперемешку с бордовым. Обычно я смотрю куда угодно: в пол, потолок, на узор маминого домашнего платья, на свои руки с вечно обломанными ногтями… Но сейчас – нет. И внутри щекочет убийственно простое и нужное чувство.

Я прощаю ей все. Все картины, все допросы, всю работу прислуги и медсестры, которую мне приходится выполнять каждый день, и даже то, что она творила с тобой и мной в детстве. Все. Абсолютно все. Только не надо. Только хватит выкашливать из себя жизнь. Я больше не выдержу.

Тишина. Долгожданная тишина, нарушаемая лишь тихим хриплым маминым дыханием. Я помогаю ей устранить все следы крови на лице влажными салфетками и осторожно увожу из студии.

– Мам, может все-таки не стоит… - снова завожу я давний разговор о том, что ей бы надо прекратить писать, потому что запах красок и растворителя провоцируют приступы.
– Прекрати, - сразу обрывает она мои слова. – Я ради этого живу. Больше у меня ничего нет.

Я замолкаю. Что я могу противопоставить тому факту, что в ее жизни нет ничего, кроме ее драгоценных картин? Ни мужа, ни детей, ни самой жизни, ради которой стоило бы довериться врачам и постараться вернуть себе хотя бы часть былого здоровья.


***

Остаток дня проносится блеклым призраком усталости. Я помогаю маме устроиться на кровати, подогреваю немного смеси трав, которые она сама определила для себя, как нужные и полезные, наливаю ей немного светлого пива, хоть пить спиртное ей совсем нельзя – но спорить с ней я давно бросил. Бесполезное это занятие. И отправляюсь домой, оставляя ее в ожидании возвращения отца.

Обратный путь на лодке, по лестнице и за Сигнал-Хилл мелькает у меня перед глазами одной секундой. Все потому, что я знаю: ты ждешь меня. Виртуозно готовишь ужин – затрачивая минимум времени и усилий и магически извлекая из обыкновенной еды невероятный вкус. Иногда мне кажется, ты готовишь не один. Быть может, тебе помогает наша покойная бабушка, от которой нам и достался этот дом.

Останавливаюсь на крыльце и смотрю на себя в выключенный экран мобильного. Бледный, как поганка. Каждый раз такая ерунда, когда мама меня пишет… А ты опять будешь переживать. Опять думаю о том, что надо бы купить косметики и снова начать ею пользоваться, как делал раньше. И ты бы не нервничал из-за глупостей. Лимфоузел под челюстью вдруг ехидно простреливает болью. Это никакой косметикой не скроешь. Прислоняюсь лбом к гладкому дереву косяка и накрываю еле заметный бугорок на шее ладонью. Сейчас пройдет. Всегда проходит.

– Билл?! – неожиданно распахиваешь дверь и смотришь на меня как будто недовольно. – Ты почему в дом не заходишь? Что случилось?

Сразу замечаешь, что я снова держусь за шею, и моя бледность тоже не ускользает от твоего внимательно-вопросительного взгляда. Но ты и не думаешь продолжать расспросы, обнимаешь и тянешь меня за собой в тепло и соблазнительные запахи.

– Опять? – короткий вопрос со слишком непростым ответом.

Просто киваю. Позволяю стаскивать с себя рюкзак, куртку и обувь, и даже свитер оказывается изъятым твоими заботливыми руками. И через минуту я благодарен тебе за это, потому что так согреваюсь быстрее – надо же, я и не чувствовал, что мне холодно… Ты усаживаешь меня у камина на шкуру из искусственного меха, а я, совсем разомлев, заваливаюсь на бок и прижимаюсь щекой к длинным, словно излучающим тепло прядям. Ты склоняешься надо мной, и я ловлю тонкую косичку с вплетенной пестрой тесемкой – раньше ее в твоих волосах не было.

– Клэр? – одним словом спрашиваю, заплетена ли эта штучка той светловолосой девушкой, которая совсем недавно стала работать в торговом центре рядом с твоим боди-арт салоном. Больше выговорить сейчас у меня ничего и не получится. Слабость навалилась на плечи слишком приятной, но весомой тяжестью.
– Да. В обеденный перерыв разговорились и… Она, оказывается, из столицы!

Не разделяю твоего восторга. Каждый человек, проходящий мимо тебя за целый день, каждый твой клиент и коллега по работе – мои потенциальные враги. Не потому что все они мечтают отобрать тебя у меня, а потому что они проводят с тобой гораздо больше времени, чем я. А эта столичная вертихвостка – она может и попытаться отобрать.

– Билли, я и не смотрел на нее…
– И не надо, - прекращаю я разом твои оправдания. Ты не виноват. Не виноват в том, что вокруг тебя привлекательные люди обоих полов, а я – замучен своей слишком напряженной «работой». – Даже не думай. Я тебя сразу убью. Как только подумаешь, - цепляю тебя за ремень джинсов, притягиваю к себе и утыкаюсь носом в скрытое тонкой футболкой плечо.
– Не придется, - гладишь меня по волосам, снимаешь с них резинку и заставляешь поднять голову. – Не придется, Билли. Ты же знаешь, я без тебя не выживу. Сильно болит? – прячешь ты вопрос в таких нужных мне словах и касаешься шеи сразу под челюстью.
– Почти нет, - немного привираю я – не хочу, чтобы ты снова завел разговор о моем лечении: в нашей местной клинике мне точный диагноз так и не поставили, а насчет обследования в более цивилизованном месте родители сказали категорическое «нет». Да, времени на поездку в крупный город у меня нет.
– Тогда пойдем ужинать?
– Не хочу, - укладываюсь обратно на одеяло и чувствую, как желудок протестует в унисон моим словам.
– Ты знаешь, какая альтернатива у еды.

Переворачиваюсь на спину и согласно прикрываю глаза. Мы много раз обсуждали то, что мама делает со мной, когда пишет картины, но ни к какому однозначному выводу не пришли. Во всяких энергетических вампиров мы не верим – это сказка для малограмотных людей. Мистическо-магические заморочки нам тоже чужды. Да и не происходит в маминой мастерской ничего, что можно было бы назвать необъяснимым. Просто весь этот процесс принудительного позирования очень давит на психику. Приводит нервную систему в слишком сильное напряжение. И единственный выход из такого состояния – расслабление. Иногда у меня получается расслабиться самостоятельно – выпив немного чего-нибудь крепкого и вкусно поев. Иногда… мне помогаешь ты.

– Да, Том, - коротко соглашаюсь я, в бесчисленный раз удивляясь, как я могу привлекать тебя в таком заезжено-больном виде. Если спрашиваю, ты всегда застенчиво улыбаешься и прячешь чуть краснеющие щеки за прядями темно-коричных, слегка выгоревших на солнце волос, но ничего не отвечаешь.

А я хочу тебя всегда. Но когда вот так выматываюсь, тело на бьющееся то ли в мозгу, то ли в душе желание поначалу не откликается. Это сродни пытке – задыхаться от страсти твоих губ, но не загораться ответной, вздрагивать от твоих прикосновений, но потому, что нельзя их прекратить. Ты все чувствуешь и видишь, но не отступаешь и стараешься как можно быстрее преодолеть незримо разделяющую нас преграду. Не тратишь время на нежности и предосторожности – мне они сейчас не помогут, и входишь в меня сразу наполовину, облегчив проникновение только большим количеством смазки. Больно. Мой крик доносится будто издалека. Но ты знаешь, что я не прошу остановиться и быстрыми частыми движениями вонзаешься все глубже. Глубже. До полного единения. И яркой вспышки острого, такого же мучительного, как боль, удовольствия. И ты наполняешь меня им, теперь медленно, но мощно, толкаясь прямо в простату. Я захлебываюсь. Горячего, невыносимого наслаждения становится слишком много, но отпустить его не получается. Я могу лишь цепляться за скомканную шкуру, беспомощно стонать и из последних сил двигаться тебе навстречу.

Твои глухие стоны выдают, что ты пойман также нестерпимо и сладко. Но ты сильнее. Ты подводишь нас обоих к головокружительно высокому обрыву этого единения. Выходишь почти полностью и резко вгоняешь член обратно. Кричу. Слишком. Хорошо. Еще. Все…

Минут пять мы лежим совершенно неподвижно. Только дыша. И все еще надежно соединившись. Растворяясь друг в друге. Восполняя все, чего лишил нас прошедший день.

Порыв ветра грохочет по крыше, пугая. Я невольно вздрагиваю, и все тело пронзает послевкусием несколько секунд назад погасшего экстаза. Ловишь мой вскрик губами. Осторожно выскальзываешь из меня, заставляя разочарованно выдохнуть. И позволяя почувствовать: я снова жив.

________________________________
4. C'est ketaine (фр.) - Это жалко.
5. Билл имеет в виду явление «reversing falls», которое дважды в сутки можно наблюдать в устье реки Сент-Джонс. Приливные силы залива Фанди заставляют течь воды реки Сент-Джонс в обратном направлении: сначала течение реки стихает, затем останавливается, а потом и вовсе меняет свое направление.







3. Мертвецы и нечисть.


Сегодня маме особенно нездоровится. Она не может идти в мастерскую, и остается полулежать в окружении подушек, которые едва ли белее ее бескровного лица. Просит меня задернуть шторы, чтобы яркие солнечные лучи не раздражали своей жизнерадостностью. Я расправляю складки тяжелых бархатистых портьер слишком долго – непонятное напряжение витает в полутемной комнате, и оборачиваться совсем не хочется.

– Посиди со мной, - просит мама, и я иду к ней, прихватив с собой ноутбук в надежде на то, что она заснет, а я набросаю следующую главу своих «Одиночеств». Но это я напрасно…

Уложив ладони на укрытые теплым пледом колени, ровно – одна к другой, мама начинает вспоминать о том, как мы жили раньше. Я с сожалением закрываю крышку ноута: извини, друг, в созданный нами мир мы сегодня не попадем. Сегодня у нас будет парад мертвецов и нечисти.

Первым на берег лезет полуразложившийся, но упорно отказывающийся умирать труп. Дюжий канак[6], такой еще долго не сдастся, и, несмотря на то, что я не держу на маму зла за наше, скажем так, нестандартное детство, будет продолжать рассказывать, как в первые месяцы нашего шестнадцатилетия, мы имели глупость принять приглашение на празднование чьего-то дня рождения. Все было, как бывает всегда, а для нас – в совершенную диковинку. Мы не знали, что может быть настолько весело и легко в компании совсем недавно знакомых людей. И решение задержаться на час дольше, чем нам было позволено мамой, мы приняли, не задумываясь. Скандал, ожидавший нас дома, был эпичен по размаху и громкости: истерично выкрикиваемые вопросы мамы, сводившиеся к фразе «где вы так долго шлялись?», мастерское изображение сердечного приступа, вонь успокоительных капель, выход на бис с швырянием нашего остывшего ужина на пол и равнодушный взгляд отца. А мама вдохновенно приглаживает остатки волос этого воспоминания-трупа, доверительно сообщая, что переволновалась за нас и «немножко перегнула палку», когда мы вернулись. И что самое противное – в ее интерпретации этот полусгнивший канак смотрится вполне себе винтажным сожалением об ушедшем.

Подходит время обеда, но отблески света зажигают огнем выбившийся на висок дьявольски вспыхивающий рыжий локон, и на сцену выходит кокетливо хихикающая ведьма. Мама предостерегающе накрывает мою ладонь своей, и я знаю: надо замереть и покорно смотреть выступление ведьмы. Она талантлива. Поет песнь о об адски тяжелой подготовке к выпускному балу, которой руководила ради своих сыновей, оглаживает туго затянутый корсет, доверительным полушепотом сообщая, как все принимали ее за старшую сестру ее сыновей, а ни в коем случае не за мать. Но из-под подола ее шикарного черного платья выглядывает рваным, полуистлевшим кружевом история о том, как ее младший сын оставил пиджак на спинке стула. Пиджак, который она сама накануне бала подгоняла для него почти полночи. А распрекрасный, безумно ценный ее трудами пиджак кто-то взял и украл!

Мама отпускает меня на кухню. Но, разогревая обед, я продолжаю слышать голос ведьмы. Он уже не сладок, как был вначале. Он растерял все колдовское очарование и хриплым карканьем вещает о том, как мать на виду у начавших расходиться выпускников орала на своих взрослых сыновей. Орала так, что всполошилась школьная охрана. Но остановить миссис Трюмпер не посмел никто, тем более, мы с тобой. Все это давно прошло. Только вкус слез, которые я тогда с огромным усилием, но все же загнал на самое дно души, я чувствую до сих пор. И после обеда моя тарелка супа отправляется обратно на кухню почти нетронутой.

Я продолжаю слушать мамины воспоминания. Кое-где киваю, поддакиваю, смеюсь, где полагается, где надо – сочувственно вздыхаю. Я прекрасно знаю, этот день надо пережить, а следующий такой наступит не скоро. Но когда мама вытаскивает на свет отчаянно шипящего когтистого кота, черная шерсть которого зверски размалевана краской, совсем как какой-нибудь забор – граффити, я позволяю демонам злости овладеть собой и обрываю ее слова.

– Мама, пожалуйста, не надо говорить о Томе так, - тихо, но с нажимом прошу я. – Он очень талантлив, я видел множество его работ и это…
– То, что сотворено талантом, не может смываться в душе, как грязь, - припечатывает мама, как ей кажется, железным аргументом, мои возражения.
– Макияж тоже смывают, но грязью он от этого не становится, - парирую я, чувствуя себя канатоходцем над бушующей пламенем ареной – выиграть спор с нашей мамой невозможно – мой канат все равно сгорит. Но я буду идти до конца.
– Кстати, а зачем ты опять красишь ресницы? – решает она перевести разговор на меня. Но мне это и было нужно. Пусть, как хочет, унижает меня, только тебя не трогает. Я выдержу.
– Придумываю костюм на Хэллоуин – вот и решил поэкспериментировать, - скрываю я истинную причину. На самом же деле утром после вчерашней любви я чувствовал себя настолько окрыленным, что захотелось хоть чуть-чуть приукрасить свое не выспавшееся лицо, и я стащил из твоих инструментов тушь для ресниц. С непривычки накрасился слишком густо, и ресницы вышли слишком тяжелыми и яркими – действительно, в самый раз для Хэллоуина.
– А вы что с Томом собираетесь его отмечать?! – почти кричит она, но я радуюсь. Возмутившись тем, что кто-то из нашей семьи посмел планировать праздник несмотря на ее болезнь, мама точно позабудет и о тебе, и о моей косметике.

Но увлечься возмущением и отчитыванием меня маме не позволяет ее личный палач – кашель. Приступ сильный, но кашель сухой – такой без вмешательства проходит долго – и я отламываю верхушку ампулы с раствором аммиака, давая маме вдыхать резкий запах. Рецепторы, как обычно, перегружают обонятельную зону мозга информацией, и кашлевой центр постепенно подавляется. Мама, откинувшись на подушки, смотрит на меня с усталой благодарностью. Мой бой, кажется, выигран.

Однако меня ждет награда… Мама спрашивает, не искал ли я что-нибудь еще про ее болезнь в сети. Свитер вдруг начинает буквально сдавливать мне горло. Я тихо ненавижу, когда она заговаривает об этом. Я всю жизнь, наверное, буду себя проклинать за то, что рассказал ей об этом хитром средстве от кашля, которое иногда ей помогает. С тех пор, как я прочел о нем в интернете, она регулярно спрашивает меня про результат дальнейших поисков.

А результат только один. И он – брат-близнец того, что предложили ей врачи. Операция. Удаление части легкого, пораженной бронхоэктазами, которые и вызывают этот постоянно мучающий ее кашель, иногда сопровождающийся кровотечением.

С полчаса я вяло и старательно спокойно говорю ей о том, что нового способа лечения бронхоэктатической болезни пока не придумали. Разочарование пропитывает начало вечера. Я вдыхаю его, как пыльный запах истлевших кладбищенских цветов, но выдохнуть обратно не получается.

Даже когда я забираю с пристани свою лодку, я не могу затолкать уже свои воспоминания обратно в зияющую разрытыми могилами память. Медленно пересекаю пролив, а из воды будто русалочьи руки тянутся и тянутся незабытые случаи детства и юности.

Тебя, как назло, еще нет дома. Мне бы сейчас обнять тебя, поцеловать, и вся эта нечисть меня бы сразу отпустила. Но ты сейчас дорисовываешь на лице какого-нибудь туриста то, чем он будет хвастаться перед друзьями весь вечер, а может, пренебрегая гигиеной, и завтрашний день.

Когда бороться бесполезно, надо сдаваться. Но с умом. И я открываю крышку ноута, как дверь в мой персональный фантастический мир. Наливаю себе бокал вина и праздную канун Хэллоуина, Самайна или как там его еще называют, в обнимку со своей нечистью и героями моего дописанного только до середины романа.


***

– Билли… Билли, да проснись ты, наконец! – трясешь ты меня, крепко держа за плечи и пытаясь привести в чувство.

А я могу лишь осоловело моргать на тебя, на пустую бутылку на столе и ехидно светящуюся на экране ноута страницу, которую я так и не закончил. Меньше страницы написал за весь день. Это даже хуже, чем то, что ты сейчас начнешь ругать меня за количество выпитого.

– Что случилось? – выдаю я, потому что мой язык за мыслями совсем не успевает.
– Это я у тебя хочу узнать, - хмуришься ты, хватаешь злополучную бутылку. – С чего ты напиваешься тут в одиночку? Да, я задержался, но это же не повод, чтобы пить в таких количествах?!

Я бы сказал, что – повод. И вообще у меня сегодня таких поводов предостаточно. Но я сейчас тебя обниму, как мне хотелось, и ты все поймешь. Если не поймешь, то почувствуешь и простишь. Ты – единственный, кто всегда на моей стороне.

– Ты понимаешь, что она нас убивает?

Ты смотришь на меня в упор. А я чувствую, что приятный хмель улетучивается из моей головы, начинающей болеть и посылать неприятные ощущения в опухоль под челюстью. Вопрос, как говорится, в самое яблочко. И все семечки этого разрубленного твоими словами надвое плода разлетелись на мелкие кусочки. Что по старым самайновским поверьям – ужасно плохая примета.

– Том, не надо. Этот разговор ни к чему хорошему не приведет, - пытаюсь я сгладить назревающий конфликт.
– Надо. Симона убивает себя своим нежеланием лечиться, тебя – своим присутствием и наплевательским отношением к твоему здоровью. А значит, и меня, - настаиваешь на своем ты, называя маму по имени. Ты так делаешь давно. Словно пытаешься быть от нее таким образом дальше.

Я, родившийся на десять минут позже тебя, и связанный с ней всего на те же десять минут дольше, так не могу. Она прежде всего – наша мама, потом – женщина с весьма странным, чтобы не сказать больше, поведением.

– Том, ну какой смысл об этом говорить? У нас все равно нет выбора, - пытаюсь успокоить тебя я.
– Выбор есть всегда, - швыряешь бутылку в мусорное ведро и, неожиданно схватив меня за плечи, торопливо, словно сам себя боясь, говоришь: - Мы можем уехать. Ты можешь снять деньги с того счета, который пополняется благодаря твоему проклятому труду натурщика. Мы можем просто взять и уехать. Вылечить тебя и жить нормальной жизнью.
– Так нельзя… - шепчу я, прекрасно понимая, что эта фраза будет гораздо уместней после каждого маминого слова.
– Если мы хотим жить – нам придется, - зло отрезаешь ты и, хлопнув дверью, выходишь из дома.

Через минуту я слышу, как топор рассекает сухое полено. Еще и еще раз. Монотонно. Успокаивающе. Но спокойствие это зловещее. Совсем как море, затаившееся перед сильным штормом.

_______________________

6. В 1835 году жителей Канады впервые назвали термином «канак» (canuck), сейчас слово употребляется, как насмешливо-сленговое.






4. Сладость или гадость?


Дождь стучался в мой сон непрерывно, настойчиво, но я укрывался чернотой, зарываясь в нее поглубже, чтобы его не слышать. Тепло, сзади – по шее, по плечу... Я все же открыл глаза: темнота, и вдалеке рдеет гаснущими углями камин. А ты, обхватив меня руками и уперевшись лбом мне между лопаток, шепчешь:

– Прости меня.
– Ты сказал правду. Не за что, - не принимаю твои извинения. Тем более, что даже сейчас, глубокой ночью, мне вполне ясно, кто из нас прав.
– Но я мог бы не орать на тебя.
– Мог. Но так иногда лучше доходит, - я разворачиваюсь к тебе лицом. И в тусклых бордово-оранжевых бликах твои глаза не могут скрыть вины. – Я согласен с тобой во всем. Во всем, кроме того, что выбор есть у нас. Он есть – у тебя. Ты можешь уехать хоть завтра и забыть все это, как страшный сон.
– Но, Билли… - виноватый взгляд сменяется испуганным. – Но как же… Как же я без тебя? Как ты будешь жить без меня?
– Недолго, - отвечаю на последний вопрос, потому что ответ на первый знать не хочу.
– Я тебя не брошу, - обещаешь ты, обнимая меня, словно пытаясь удержать. Как будто я мог бы, хотя бы чисто гипотетически, от тебя сбежать.
– А я не могу бросить маму. Ты как-то научился ее игнорировать. Как? - опускаю голову, чтобы волосы закрыли лицо и слезы в моих глазах, которым я ни за что не позволю пролиться.
– Посмотри ей в глаза, - тянешь меня к себе, ложась на спину, и я удерживаю равновесие, вставая на четвереньки над тобой, но теряю контроль, и, когда ты убираешь волосы с моего лица, слезы капают на твои губы. Ты слизываешь эту горькую соль, но продолжаешь: - Посмотри на нее внимательно, посмотри так, как всегда смотришь на меня – заглядывая в саму душу. И ты поймешь, что она не умеет чувствовать и тем более любить. Она играла нами, как игрушками, пока позволял возраст. А теперь хочет игрушки сломать, чтобы не достались больше никому. Но она не знает, что ее игрушки живые, что они любят друг друга.
– Том… - только и успеваю выдохнуть я до того, как ты, приподнявшись собираешь все остальные слова с моих губ своими.

Тесно прижимаясь ко мне, похищаешь мое дыхание этим поцелуем, который после всего, что мы сейчас обсуждали, кажется совсем непристойным. Но от этого я еще больше его хочу. Останавливаюсь лишь тогда, когда ты, оказавшись подо мной, обхватываешь меня ногами и прижимаешь к себе слишком сильно, до боли. Нет, боли нам не надо – ее у нас и без того слишком много. Пытаюсь отодвинуться, но ты проскальзываешь рукой между нашими телами и ловишь меня, обхватив ладонью начавший твердеть член.

– Нет… - еще могу остановиться, еще не поздно сберечь для тебя пару часов сна.
– Билли, выспимся лет в девяносто, - шепчешь ты у самых моих губ и медленно обводишь тут же начинающую отвечать на твои прикосновения головку большим пальцем.

Все. Теперь дороги назад нет. А ты еще и подливаешь масла в этот разгорающийся огонь, направляя мою ладонь между своих ног и заставляя обнаружить слегка скользкое от смазки и словно ждущее отверстие. С вечера, значит, все запланировал. Но зря ты перестраховался, я ведь не обиделся – я злиться на тебя не умею.

Накрываю нас одеялом и в этом мягко-теплом плену осторожно проникаю в тебя. Люблю брать тебя так – нежно, в нашей с тобой постели, под несмолкающую песню ветра. Дождь совсем сходит с ума, бросая в крышу целые пригоршни воды, но в нашем мире, в нашем сейчас объединенном в одно теле, есть только невесомая нега. Только, как прилив, медленно, но неумолимо затопляющее наслаждение и едва ли кому понятное счастье быть одним целым.

Ты выгибаешься мне навстречу, заходясь прерывистым стоном, но не просишь ускориться. Ты сейчас – слишком я: не чувствуешь себя, хочешь того, чего хочу я. И старое, почти век хранившее людской сон дерево кровати вторит нам тихим скрипом, проходясь по нервам шальными, еще сильнее раскаляющими возбуждение искрами. Нам становится трудно дышать, но с каждым поцелуем это нужно все меньше и меньше. Сладкое головокружение заменяет нам воздух, срывая оковы с первобытных инстинктов, но я, взглядом прося тебя не сопротивляться, удерживаю нас на самой вершине нежно-неторопливого, тягучего ритма. Стоны почти срываются на крик. Ты пытаешься меня поцеловать, но остро проходишься зубами по раздразненной коже губ. Не могу больше. Останавливаюсь, войдя максимально глубоко, и впиваюсь в твои губы. Ты кусаешься. Сжимаешь меня. И мы вместе срываемся в блаженную бездну оргазма.


***

Воскресный рассвет безразлично забирает тебя у меня. Я всегда провожаю тебя молча, крепко обнимаю, мысленно желая, чтобы у мамы было хорошее настроение, и она не делала тебе больно. Но это утро принесло нам сюрприз – плохой или хороший еще не известно – письмо из Оттавы. Положительный ответ из клиники, специализирующейся на заболеваниях легких: ознакомившись с маминой историей болезни, ей предлагают операцию вне очереди и с использованием новейших технологий. Хочется радоваться, но сможем ли мы ее уговорить… Раньше, когда приходили похожие ответы из других клиник, нам это не удавалось.

– Может, лучше я завтра с ней поговорю? – предлагаю я взять это нелегкое дело на себя и тянусь к конверту, который ты хочешь убрать во внутренний карман куртки.
– Я справлюсь. И потом – мне она истерику закатывать не станет. Лучше я вернусь и расскажу тебе…
– Сладость или гадость, - тихо произношу я детскую хэллоуиновскую просилку, только вот дело, к сожалению, совсем не в конфетах и мелких пакостях.
– Вечером узнаешь, - торопливо целуешь меня и улыбаешься.

Уходишь.

Обычно по воскресеньям, когда ты заменяешь меня в доме родителей, я остаюсь дома и пишу. Но сегодня… Во мне слишком много сражающихся друг с другом чувств плюс ожидание того, какие вести ты принесешь. Усидеть на месте, собирая мысли и слова в постепенно разматывающийся сюжет, я точно не смогу.

И потому я быстро одеваюсь и иду на выход. Останавливает зеркало. И я возвращаюсь, снова совершая набег на твою сумку, с которой ты в редкие солнечные дни иногда ходишь работать в порт бесплатно – разрисовывать мордашки детей. Тут у тебя полный набор всевозможных красок и, естественно, есть косметика.

Немного старания и мучений – все же за два года я подрастерял навыки подчеркивания собственной красоты – и на меня смотрит не страдающий от недостатка сна и спокойствия парень, а… Как это назвать-то? Я, кажется снова перестарался. Все яркие тени для век вызывали отвращение, и я выбрал черные – получилось вполне себе готичное привидение. И даже пудры для бледности не требуется. Ладно, на календаре – двадцать девятое октября, среди горожан, вовсю готовящихся к Хэллоуину, я буду выглядеть своим.

И я не ошибся. Сент-Джонс уже успел надеть свой праздничный оранжево-черный наряд. И без того всегда разноцветные дома глазели на меня пустыми глазницами тыкв, смешили гирляндами из мохнатых пауков и глазных яблок. Стайки детей, видимо, решивших начать охоту на сладости заранее, то и дело проносились мимо, весело хохоча и хвастаясь больше смешными, чем страшными костюмами. Как бы я хотел, чтобы наше с тобой детство было таким же. Чтобы вместо шестнадцати лет, проведенных, не понятно за какое преступление в пяти комнатах и на заднем дворе дома родителей, мы вот так же носились бы по Сент-Джонсу, зная каждый его уголок и дыша его свободным морским воздухом…

Но того, что наша мать наняла нам преподавателей для обучения на дому и выводила нас на прогулки по редким случаям и чаще всего в безлюдные места, а отец, по какой-то странной причине согласился обманным путем достать для нас справку о нервном расстройстве, не отменит волшебная палочка, у которой на кончике мигает лампочка от крошечной батарейки, и не прогонит прочь пластмассово-клыкастая ухмылка восьмилетнего парнишки, нарядившегося вампиром. Над прошлым не властно ничто, но неужели мы ничего не можем сделать и со своим настоящим?

Немым ответом из-за поворота показывается небольшая церковь. Я останавливаюсь и смотрю на распятие над входом. Лет с семи, когда я нашел дома Библию и прочитал по крайней мере третью часть этой очень удивившей меня книги, я не воспринимал религию всерьез. Тогда она показалась мне сборником странных, слишком жестоких сказок, в которых я понимал далеко не все. Сегодня… Сегодня я – человек, давно разобравшийся в том, что придуманное людьми не является Богом, что даже эта церковь всего лишь пустой символ, напоминание о пугающем факте, который без тени сомнения утверждает: мы не знаем о Боге ничего. Но, как бы ни было это здание далеко от управляющего всем высшего разума, именно здесь я хотел бы задать ему один единственный вопрос: «Почему?».

Почему, чтобы выжить, чтобы спасти свою жизнь, а значит, и жизнь брата, я должен предать собственную мать? Почему, если я хочу жить, я должен оставить ее с мужем, который едва ли захочет о ней заботиться? Почему цена нашей с тобой жизни так высока?

Распятие меня игнорирует. Прохладный ветер гонит прочь. Я не знаю, как долго стою у входа в церковь, но выходящие и входящие в нее люди начинают спрашивать, все ли со мной в порядке. Нет.

И до этого выглядевшие такими забавными улицы моего города теряют привлекательность, как выцветшая на солнце, некогда очень красивая фотография. Удлинившиеся тени, словно тянутся ко мне. Хотят добраться до дрожащей у меня внутри осенним листом души. Что-то не так. Что-то с тобой. И я догадываюсь, что: наверное, ты рассказал маме о письме, и сейчас, стиснув зубы, выслушиваешь от нее совсем не благодарности.

Чтобы отвлечься, захожу в попавшийся по дороге однодолларовый магазинчик[7] и, оставив на прилавке несколько золотистых луни[8], выбираю коробку глупых пирожных в форме черепа с сочащимся из затылка темно-красным джемом. Но на улице меня снова захватывает в леденящие кровь объятия соленый ветер, и даже приторная сладость пирожного не заглушает что-то горько-темное, проникающее в меня с каждым угасающим лучом солнца, пока я медленно бреду домой.


***

Ты звонишь, когда за окнами становится темно, а я то и дело беспокойно поглядываю на часы. Начинаешь с того, что на мое вопросительное молчание коротко отвечаешь:

– Marde[9].

Значит, мама опять не согласилась.

– Сильно тебе досталось? – осторожно спрашиваю я, зная, какой она может быть в гневе.
– Нормально. Жить буду, - отшучиваешься ты, но я слышу в твоем голосе незаметные никому, кроме меня, нотки, говорящие, что злые слова Симоны будут еще долго звучать в твоей голове.

Потом ты говоришь, что один твой знакомый неожиданно приехал в город и привез редкие краски, которые ты даже по интернету не мог заказать, и зовешь меня присоединиться к вам в каком-то баре. Пропускаю мимо ушей адрес и отговариваюсь головной болью. Но мне не смешно от аналогии с увиливающей от супружеского долга женой, потому что голова действительно болит. Причем, болит как-то нехорошо – боль расходится от ноющего под челюстью лимфоузла и, кажется, обволакивает сам мозг какой-то потусторонней слабостью.

Гашу везде свет и забираюсь под одеяло. Холодно. И я точно знаю, что в доме натоплено. Мне холодно без тебя. Этот холод идет изнутри. Но отпускать тебя на такие незапланированные и запланированные встречи с чужими людьми я извращенно люблю. Это морально убивает меня, но дает слабую надежду на то, что в случае моей смерти ты сможешь выжить.

Из-под подушки слышится мелодия. Красивая, но жестоко-ледяная. Ей место – где-нибудь в глубинах космоса. Мама. Достаю из постельного плена телефон и, вздохнув, отвечаю на звонок.

Ее просьба приехать прямо сейчас кажется бредом. На первый взгляд. Затем я смотрю на часы – одиннадцатый час. Если потороплюсь, то могу успеть до твоего возвращения. И прилив сейчас только начинается, то есть обратно я буду плыть по медленно прибывающей воде. Я прислушался. Ветра нет – значит, океан более-менее спокоен. И, может, от свежего воздуха головная боль пройдет…

Быстро одеваюсь, некстати вспомнив, что косметику с лица не стер, но времени на это нет. Пробежка с фонариком до ведущей к воде лестницы и так занимает у меня минут пятнадцать вместо обычных пяти. А когда я оказываюсь в лодке, то и вовсе начинаю жалеть о своем согласии приехать. Ну зачем я ей сейчас? Что такого случилось, что она не могла рассказать по телефону?

Заблудиться в темноте мне не дают отчего-то сегодня не погашенные фонари пристани. Привязываю лодку и бегу к дому родителей. Доставать из кармана ключ мне не приходится, потому что дверь распахивается, как только я к ней подхожу. Хмурый отец кивает мне и идет обратно в дом. Ну что ж, меня хотя бы правда ждали.

Мама непривычно сидит на кухне, кутаясь в плотный махровый халат. Темное золото ее волос вольготно рассыпалось по синему, скрашивая сероватый цвет лица, а глаза блестят. Лихорадочно, нехорошо.

– Температура опять поднялась? – спрашиваю я, но не понимаю, почему она тогда сидит в кухне, а не идет в постель.
– Нет, до тридцати семи сегодня не добралась, - качает головой мама и смотрит на меня с каким-то странным, надрывным вопросом.
– Мам… Да что случилось? – не выдерживаю я.
– Билли, мне кажется… Мне кажется, я скоро умру, - с трудом выговаривает она и сжимает мою руку. Но не успеваю я начать задавать вопросы, как с усилием, будто выталкивая из себя слова, она снова говорит: - Я видела такой плохой сон…

Отвожу взгляд и терпеливо выслушиваю пересказ сна о блестящем, как только что выпавший снег, подвенечном платье. Мамина горячая рука то и дело сдавливает мою ладонь, словно пытаясь придать убедительности своим странным словам о том, что это непременно предвещает скорую смерть. Осторожно разубеждаю ее. Стараюсь изо всех сил выглядеть обеспокоенным. И, судя по тому, как она быстро соглашается снова лечь спать, у меня все получается. Но, стоит мне выйти из дома, на меня обрушивается неподъемный вес того факта, что она, моя родная мать, заставила меня ночью, перед началом прилива, плыть к ней через пролив. Это не больно, не страшно, не вызывает злость, не обижает. Это противно.

И, заводя мотор лодки, я думаю о сиренах. Прекрасных девах из сказок, которые манили моряков своим пением и красотой, но имели слишком хладную кровь, чтобы полюбить, и потому убивали. Ты прав, ты совершенно прав, когда называешь нашу мать бессердечной. И убивающей нас. Но почему это не меняет того, что она дала нам жизнь?

Вторя моим беснующимся от тщетности вопросов мыслям, крепчает ветер. Прибавить бы скорость, но мотор нашей старушки это вряд ли выдержит. Оглядываюсь. В свете удаляющихся фонарей волны вздымаются угрожающе высоко. Ветер ударяет мне в лицо, ослепляя на мгновение щиплющими глаза брызгами. И когда мне удается проморгаться от соленой воды и потекшей туши, позади лодки не просто неспокойное море – в нескольких метрах набирает силу приливная волна. Бор[10]. Вот черт! Все-таки прибавляю газу, мотор переходит на надрывный, скорбный рев, но тащит лодку чуть быстрее. Ну же! Волна, кажется, замирает, но на самом деле, это я двигаюсь теперь быстрее, чем она. Уже виден берег. Еще немного. И я выскакиваю из лодки и бегу к лестнице. Океан многотонной массой обрушивается на прибрежные камни, когда я почти достигаю цели. Сбивает с ног. Но я успеваю ухватиться за железный поручень и не позволяю бросить себя на каменные ступени.

Оглушенный и вымокший до нитки, я сижу на лестнице и смотрю, как перевернутую лодку уносят слишком быстро нахлынувшие сегодня волны. Не страшно – отец без труда найдет ей замену, а может, если мама настоит, купит новую. Но что было бы, если… И я, спасшийся от приливной волны, не могу, как ни стараюсь, укрыться от очевидной мысли: «Я мог погибнуть».

_______________________

7. Dollar store – англ. - магазин, торгующий недорогими товарами, каждый из которых, как правило, стоит один доллар.
8. Loonie – англ. – один канадский доллар.
9. Marde – фр. – гадость.
10. Вдоль побережья Канады, представляющего собой высокий обрыв, прилив поднимается и опускается два раза в день. Но ветер может оказывать на воду значительное влияние: он подхлестывает волну, и она поднимается выше чем обычно. Иногда воздействие ветра так сильно, что кажется, будто настоящая стена воды движется по проливу. Это приливная волна, называемая бором.







5. Светильник Джека (11)


Как ни странно, но после купания в холодном приливе я не простудился. Не повезло мне с другим: когда я вернулся, ты был уже дома. Выслушав мой сбивчивый рассказ о произошедшем, ты не стал ругаться, кричать и предлагать сбежать, украв деньги. Ты всего лишь посмотрел на меня, но этот взгляд был красноречивее и громче любых слов. Он умолял: «Не дай нам умереть».

И, отогреваясь под горячим душем, и позже, пытаясь заснуть, я продолжал слышать эту непроизнесенную, но отпечатавшуюся на сердце болезненным клеймом просьбу. Я чувствовал, что ты тоже не спишь. Лежишь рядом с закрытыми глазами, но поговорить я с тобой не мог. Ты все для себя решил, и спорить с тобой было все равно, что утверждать, что вода сухая, а воздух – мокрый. Настала моя очередь принимать решение.

Нарушая наш утренний порядок, ты поднялся с постели вместе со мной, когда Олафур Арнальдс заиграл теперь уже в твоем смартфоне свою композицию о ветрах. А мой разбился вдребезги, вылетев из кармана, когда я повис на лестничных перилах...

Пока я собирался, ты договаривался со службой такси, чтобы водитель меня дождался. Наша лодка уплыла куда-то в открытое море, и теперь мне придется прошагать немалое расстояние до асфальтированной дороги, потом тащиться на такси через полгорода и искать на пристани кого-нибудь, согласного перевезти меня через бухту до южной границы пролива.

– Счастливого Самайна, - тихо желаешь ты, ясно давая понять, что, как и я, видишь наш праздник более близким к мрачно-кельтскому, чем к современности, и протягиваешь мне тыквенный пирог в прозрачном контейнере. А я и не знал, что ты вчера два испек.
– Люблю… - начинаю говорить я, но ты прерываешь мое признание своим, более материальным, целуя меня, прижав к стене рядом с дверью.
– Возвращайся, - просишь напоследок, и я ухожу.

И я почти час везу оранжевое праздничное чудо на своих коленях, тщательно выстраивая в голове мечту о том, что этот день пройдет так же ярко и сладко, как этот пирог. Но разъяренная моим опозданием действительность в лице нашей матери размазывает эту мечту по стене коридора вместе с пирогом, как только я переступаю порог.

– Почему… так… поздно? – кричит она, кашляя после каждого слова, а я не могу отвести глаза от остатков пирога. Зачем она это сделала?

Начинаю рассказывать, как вчера чуть не утонул в приливе, как упустил лодку, но Симона закашливается совсем сильно, снова начиная давиться выплескивающейся из разрушающейся ткани бронхов кровью. Это я виноват. Я опоздал, не поставил ей вовремя укол… Но я, черт возьми, не просто проспал!

Мой внутренний протест утопает в заляпанном кровавыми потеками и сгустками тазу. Дрожащими руками: ампула, шприц, игла… Вчерашнее приключение и бессонная ночь гудят в голове тупой болью, заканчивающейся точно под нижней челюстью, пока я отмываю стену от крема и кусочков тыквенного теста. Не получается. На стене остаются пятна. И во мне. Не получается, как обычно, погрузиться в вину с головой и забыться в ней. Не получается перестать слышать твои слова «посмотри на нее, как смотришь всегда на меня – заглядывая в саму душу…».

И когда я возвращаюсь в спальню, я вижу, что несмотря на приступ и кровопотерю, мама не собирается прилечь и поспать, как всегда в это время. Она сидит на кровати, стиснув ее край руками, потому что слабость и головокружение наверняка сейчас очень сильны, и улыбается мне какой-то полубезумной улыбкой:

– Сегодня Хэллоуин. Отметим?

Это не вопрос. Это приказание. Только она так умеет.

– Поезжай, купи тыкву, чего-нибудь сладкого и… Я хочу покрасить волосы, - продолжает она отдавать распоряжения касательно неожиданно возникшего в нашем привычно-сером времяпрепровождении праздника.
– Волосы? – не понимаю я, какое это отношение имеет к Хэллоуину, да и зачем красить ее прекрасные темно-рыжие волосы, от меня ускользает, потому что я слишком напряженно жду, когда же она заговорит о вчерашнем вечере.
– Да, в черный цвет, - поясняет она, расплетая мелко дрожащими руками немного спутанные медные кудри из двух закрепленных вокруг головы кос.
– Но… Хэллоуин кончится сегодня, а краска – это надолго, - все равно продолжаю недоумевать я.

– Я хочу, - надтреснутым, но твердым голосом обрубает она дальнейшие обсуждения.

Я разворачиваюсь и ухожу. Не могу больше на нее смотреть. Да, здесь не слишком-то далеко магазин, который мне нужен, но хотя бы полчаса я не хочу видеть, как мое отражение в ее глазах все больше и больше напоминает тупую служанку, которой хозяйка вовсе не обязана объяснять свои желания. Только обувшись и не думая о куртке, спешно покидаю дом – все равно идти не пешком.

Мамина машина… Хотя именно машиной она мне не видится, ее хочется называть только char[12]. Ослепительно красная и безукоризненно породистая Шевроле Круз. Уже два года езжу на ней за покупками, но привыкнуть никак не могу. До сих пор легкий холодок проходится по спине, когда я сажусь на водительское сиденье, касаюсь рулевого колеса, затянутого в черную, змеино-чешуйчатую кожу, и улавливаю непонятно как до сих пор не выветрившийся аромат диоровского «Гипнотического Яда». Мама в последний раз садилась за руль больше двух лет назад, но ее духи до сих пор кружат мне голову и отвлекают от дороги.

Супермаркет радует меня всем необходимым для празднования Хэллоуина, и вскоре я везу к кассам тележку с заказанной тыквой, несколькими коробочками краски для волос, тортом в забавных фиолетовых паучках, гирляндой из черепов и широкополой шляпой ведьмы. Почему бы не назвать наконец всех своими именами?

Торможу у полок с косметикой и не могу противостоять своему порыву. Не могу больше, не хочу быть собой и выбираю черные тени, тушь, самую светлую пудру, а у касс не нахожу в себе сил пройти мимо стойки с костюмами. Скольжу пальцами по дешевой атласной ткани платья горничной с белым передником и слишком глубоким декольте и, поколебавшись всего секунду, бросаю его поперек тележки. Хочу правды.

Хоть и слегка озлобленный, но все же искренний полет моей души в направлении домашней праздничной возни прерывает неожиданное появление отца. Он брезгливо косится на черепа, торчащие из пакета, и тыкву, которую я держу в другой руке и говорит:

– Убери эту дрянь из дома сейчас же.
– Но мама…
– Ты меня слышал. Впрочем, фонарь можешь сделать. Люблю эти смешные рожи, - ухмыляется он как-то потусторонне жутко, и я осторожно прохожу мимо него на кухню, про себя думая, что пластиковые ужасы нам, и правда, ни к чему. Настоящих хватает.

Прячу все, кроме торта и тыквы в стол, чтобы потом унести с собой. И на кухню неожиданно заходит мама. Никогда она не присутствует здесь, когда я готовлю обед, но сегодня все как-то… с ног на голову. Она, наверное, все же хочет начать разговор о лодке, обо мне…

– Давай займемся волосами прямо сейчас! – с нездорово горящим в окруженных темными кругами глазах энтузиазмом говорит она.
– Хорошо… - киваю я и мысленно спрашиваю: «А как же я?».


Вопросительный знак этого коротенького возгласа путается в длинных, спускающихся по спине почти до талии волосах мамы. Я осторожно расчесываю их, красивые, густые, такие живые, что их даже жалко пачкать черным. Но когда я начинаю наносить на рыжие пряди быстродействующую краску, я ловлю себя на странном ощущении. Словно я не крашу эти жизнерадостно яркие волосы, а… возвращаю им истинный цвет. Словно выпускаю из ее души то, что там уже больше не помещается.

Десять минут пролетают почти незаметно. Я помогаю маме вымыть и высушить волосы. Ужасаюсь тому, как ее измученное болезнью лицо зловеще преображается в обрамлении черного цвета. Но машинально говорю какие-то комплименты, провожаю ее в комнату и возвращаюсь убрать в ванной. Оставшаяся краска для волос притягивает не хуже магнита. Я недолго сопротивляюсь. Мои волосы не настолько длинны, как мамины, я справляюсь с ними быстро, еще десять минут и… И я получаю то, чего мне не достает, и что так настойчиво просится уже который день быть впущенным в мое сердце. Завершаю мрачный образ почти белой пудрой, неаккуратно нанесенными тенями и мохнатыми от избытка туши ресницами. Все остальное, к сожалению, останется в фирменном пакете супермаркета, и к горлу подступает детская обида на глупый запрет отца.

Но времени на то, чтобы разглядывать себя в зеркале и злиться, у меня нет, и я возвращаюсь на кухню. Расставив на плите все, что нужно разогреть к обеду, принимаюсь за тыкву. Вычищаю из нее ложкой семечки и сочную оранжевую мякоть. Все это липнет к ложке и рукам, стряхиваю, избавляюсь, и мне кажется, что вместе с этим содержимым тыквы я достаю из себя все ненужные чувства: любовь к маме и желание быть любимым ею, забитую, стыдливую потребность в общении с отцом, очень сильную жалость к маме и ни на чем не основанное стремление остаться здесь, помочь им, даже если они будут отказываться эту помощь принять… Резкая боль под нижней челюстью выбивает у меня из рук ложку, ее тошнотворно-оранжевое содержимое рассыпается по столу и полу. Прижимаю ладонь к словно взбесившемуся лимфоузлу и часто дышу. Как же больно…

– Мы сегодня обедать будем или как? – некстати заглядывает на кухню отец.
– Конечно, - выдавливаю я из себя. – Конечно, все почти готово.

Как попало дочищаю тыкву и быстро, грубо вырезаю в ней отверстия-глаза и не то криво смеющийся, не то изогнутый в плаче рот. Светильник Джека, породнившийся с маской трагедии. Кто бы мог представить возможность такого союза? Но мне некогда об этом философствовать, потому что надо накрывать на стол.

Обед проходит в напряженном молчании. А я все жду. Хоть кто-нибудь из них двоих должен спросить, как я выбрался из волны или еще что-то… Или еще хоть как-то дать понять, что обо мне беспокоятся, переживают. Что я – нужен им.

Нет. Ни слова. Только в конце, бросив салфетку в тарелку, отец брезгливо морщит нос и коротко сообщает:

– Новую лодку я тебе нашел. Завтра вечером на пристани заберем.

И все.

_______________________

11. Светильник Джека – Jack’o’Lantern – англ. – вычищенная изнутри тыква со страшным лицом, вырезанным сбоку, и свечой или фонариком внутри. Традиция изготовления таких светильников уходит корнями в кельтский обычай создавать фонари, помогающие душам найти путь в чистилище.





6. Жертвоприношение.


Когда я вечером отправляюсь домой, океан начинает ощупывать берег белыми щупальцами тумана. Сюрреалистично пестрые стайки детей то и дело выныривают из этой белой завесы, перебегая между домами и выпрашивая конфеты. Медленно шагаю к дальней пристани, чтобы найти кого-нибудь собирающегося переплыть бухту в направлении центра города. А оттуда снова ехать на такси… Но мне совсем не хочется домой. Ничего не хочется, если честно. Внутри плещется тошнотворная пустота.

Шумная компания в не очень умело сделанных костюмах гоблинов без проблем соглашается перевезти меня через бухту. И вскоре я стою на палубе, дыша становящимся все плотнее туманом, гирлянда пластмассовых черепов в нарисованной крови высовывается из пакета, который я прижимаю к груди, и монотонно бьется о борт. Да, не задался у меня Хэллоуин в этом году. Уж лучше бы про него было забыть, как мы по желанию мамы забыли про все остальные поводы веселиться. А еще лучше было бы, если бы ты родился в нашей странной семье единственным ребенком. Тогда ты был бы свободен и, кто знает, может быть, нашел бы какое-то другое, совсем непохожее на наше врожденное счастье…

Благодарю «гоблинов» и прощаюсь с ними, уходя вверх от пристани по улице, заполненной разномастными компаниями нечисти. У меня кружится и начинает болеть голова, перекликаясь короткими вспышками боли с шеей. Но я иду вперед, прямо к торговому центру. Эскалатор заботливо отвозит меня на третий этаж, и я бреду вдоль совершенно не интересных мне магазинчиков, пока не оказываюсь у входа в твои «Краски души». Сквозь прозрачную, увешанную из-за праздника черной паутиной витрину я вижу, как ты, стоя возле пустого кресла для клиентов, разговариваешь с кем-то, размахивая ладонью, в которой зажато несколько кистей разной длины. Отчего-то вдруг чувствую дикую нерешительность и так и продолжаю стоять, не находя сил перебороть себя и войти. Но ты оборачиваешься и видишь меня. Зовешь по имени, и ноги сами несут меня вперед. К тебе.

Теряю где-то по дороге чертов пакет с никому теперь не нужными безделушками и обнимаю тебя. Плевать, кто здесь с тобой, я просто больше не могу. Твои руки надежно обхватывают меня, и я, уткнувшись лицом в твои волосы, слышу, как ты просишь своего помощника Майлза, занимающегося изготовлением разнообразных костюмов, выйти ненадолго. Стягиваешь с меня капюшон, гладишь по голове, что-то шепчешь. Хорошо.

Зачем-то уводишь в подсобное помещение и пытаешься объяснить, что мне нужно умыться. Не понимаю, но глядя в зеркало обнаруживаю, что весь мой и без того небрежный макияж основательно растекся от слез.

Прохладная вода отрезвляет. Я немного приободряюсь и, снова повисая на тебе, рассказываю о сегодняшнем «веселом» дне. Ты не утешаешь, не говоришь сочувственных слов, только медленно водишь по спине горячей ладонью. Словно забираешь всю накопившуюся во мне горечь.

Когда мы выходим из этой комнатки с умывальниками, возвратившийся Майлз, держит перед собой вешалку с чем-то черно-красно-кожано-меховым и задумчиво рассматривает эту, должно быть, одежду.

– О! Билл! Это совершенно точно твой размер! – оживляется Майлз, увидев нас с тобой, и протягивает мне это нечто. – Примерь. Все равно, клиент, который заказывал, позвонил и сказал – не придет. Хоть посмотрим, как получилось…

Я нерешительно принимаю из его рук этот пугающий мрачностью и обилием застежек костюм. Украдкой смотрю на тебя. Не люблю я чужих людей, с их непонятными мне порывами.

– Примерь-примерь, отвлечешься заодно, - негромко говоришь мне ты. – Майлз, давай закрываться, уже почти десять…

Ухожу обратно в подсобку и пытаюсь надеть на себя комбинезон из кожзама с игривыми вырезами на верхней части бедер, украшенными красным кружевом. Он плотно облегает тело, как и предполагал Майлз, идеально подходя мне. Верчусь перед небольшим зеркалом, удивляясь тому, как всего лишь одежда преобразила меня в этакого демона из чьих-то эротических фантазий. Но как застегнуть хитрое переплетение ремней на груди, понять не могу.

Майлз оглядывает меня так, как будто не только костюм, но и я являюсь его творением. Его липкий взгляд ощупывает меня, ища ответного отклика. Нет, Майлз, ты мне совсем не нравишься, как и все остальные люди нашей планеты, которые не являются моим братом. Отворачиваюсь и с отвращением чувствую, как его руки расправляют у меня за плечами длинный плащ, на плечах отороченный черно-красным косматым мехом. А его холодные пальцы защелкивают застежки ремней. Они стягивают верхнюю часть комбинезона, но оставляют открытой грудь почти до самых сосков. И он, словно невзначай, прослеживает пальцами каждый участок кожи между напряженными лентами ремней…

Я закусываю нижнюю губу, чтобы не закричать, не начать вырываться, это же всего лишь твой коллега, всего лишь Майлз, он и не думает ни о чем таком, что мне кажется… И тут я поднимаю глаза на тебя. Ты стоишь, сжав ладони в кулаки и плотно сомкнув губы в тонкую линию. Ты словно тоже изо всех сил сдерживаешь себя. Будто проверяешь себя на прочность: сколько сможешь смотреть, как меня касается чужой человек?

– Майлз, прекрати! – в конце концов кричишь ты. – Отпусти его!
– Да ладно-ладно, Том, - он убирает руки и, подняв их в жесте капитуляции, отходит на несколько шагов назад. – Я ж прикалываюсь…
– Шел бы ты… - сквозь зубы цедишь ты, и я понимаю, что с этим Майлзом ты вряд ли сможешь снова работать спокойно. – Домой или еще куда.
– О’кей, вы выпить не хотите, а то такие оба нервные? - предлагает он, скидывая в объемную сумку какие-то бумаги и журналы и направляясь к выходу из занавешенного темными шторами салона.
– Нет!
– Нет!

Мы отвечаем одновременно. И он, пожав плечами и бросив слегка обиженное «как знаете», уходит.

Ты запираешь полностью прозрачную дверь на ключ и ее тоже закрываешь не пропускающей свет шторой. Здесь, в помещении торгового центра, в этом нет необходимости, как если бы салон выходил витринами на улицу. Но ты, как и я, не любишь лишних взглядов. А лишние для нас все, кроме наших с тобой.

– Извини, я не должен был позволять ему такое, - просишь ты, виновато склонив голову.
– Ты не виноват, просто мне не нужно было надевать это, - я оттягиваю проклятые ремешки, подцепляю кружевные разрезы на бедрах. – Прямо мечта фетишиста, а не костюм на Хэллоуин…
– Но он тебе очень идет, - хитро улыбаешься ты и подзываешь меня к себе. – С этими волосами – классно. Мамина идея?
– Почти, - не хочу уточнять подробности, этот день и так выпотрошил меня как тыкву, только огня внутри – ни настоящего, ни электрического.
– А можно я… - ты убираешь мне волосы назад и оглаживаешь мое лицо, словно что-то прикидывая. – Можно закончу твой образ?

Я устал, и чувствую себя не очень-то хорошо, но не могу отказать тебе. Да и себе – тоже, потому что, когда ты рисуешь на мне, это… Мне никогда не найти слов, чтобы описать это волшебное ощущение, когда ты создаешь меня заново таким, каким тебе хочется. Когда ты берешь с палитры моей души такие оттенки, о существовании которых я и не подозревал, и словно переносишь весь мой внутренний мир на поверхность моей кожи. И потому я, и не думая возражать, сажусь в кресло и позволяю тебе творить.

Едва различимое гудение аэрографа и ласковые прикосновения кистей погружают меня в состояние полу транса. Я совершенно точно не сплю, я нахожусь где-то на грани между реальностью и миром грез. Я почти не существую – я сейчас всего лишь твой холст, – но очень отчетливо ощущаю разрастающийся огонек счастья. Счастья быть любимым тобой и любить тебя.

– Готово, - произносишь ты через какое-то время и даешь мне большое овальное зеркало.

Из него на меня смотрит мое привычное лицо, но с очень тонко выделяющим все достоинства макияжем. А начиная с висков, вниз по щекам, по шее и груди спускается зловещая черная чешуя с неожиданными переливами. В самом центре груди распахнула огромные крылья черная птица с хищным клювом и когтями, но до боли теплыми карими глазами. Руки украсились темно-блестящими перьями и черно-красными накладными ногтями средней длины.

– Красиво, но… - не знаю, как назвать то, что я чувствую, глядя на себя такого. Страх, перемешанный с опасным восторгом, и щедро приправленный дерзкой решительностью. Это не я, я таким быть не умею. И это я, потому что я чувствую потребность быть таким.
– Главное, что нравится, - удовлетворенно оглядываешь ты меня и просишь: - Не переодевайся, побудь таким немного.

Киваю и запахиваю на груди плащ, чтобы не замерзнуть на улице. Дома насмотришься. Можешь, и не только смотреть. Улыбаюсь. Ты, как всегда, сумел меня починить.

Но мои фантазии относительно продолжения вечера не успевают обрести четкие формы, потому что на выходе из торгового центра нас догоняет какая-то девушка и просит тебя подняться в офис администрации.

– Билли, езжай домой, - говоришь мне ты, немного хмурясь. – Мне там бумаги на аренду помещения надо подписать – конец месяца ведь. И еще кое-какие документы проверить. – Поезжай, ты слишком устал, чтобы ждать меня тут.

Мне не хочется соглашаться, но ты, в общем-то, прав. Уснуть на неудобном стуле рядом с каким-нибудь кабинетом – не слишком радужная перспектива. И я, тяжело вздохнув, выхожу из торгового центра один, чтобы ждать вызванное тобой такси.

Наш дом встречает меня какой-то особенной тишиной и холодом. Не понимаю причины. Наверное, это опять игры моего воображения. Я давно заметил, что, когда несколько дней подряд не пишу, рождающиеся в моей голове сюжеты начинают потихоньку просачиваться в реальный мир. Мне это, я уверен, только кажется, но приятного в этом все же мало.

Разжигаю камин и придвигаю к нему кресло. Не хочу ни раздеваться, ни смывать все, что ты на мне нарисовал. Эти краски – как будто часть тебя, так пусть будут как можно ближе ко мне, раз ты сейчас этого не можешь…


***

Просыпаюсь от того, что мне холодно. Камин почти погас. Но в доме по-прежнему тихо и пусто. Часовая стрелка приближается к пяти. Где ты?

Тянусь за рюкзаком, но вспоминаю, что мой смартфон, в отличие от меня, позавчерашний прилив не пережил. Что же делать? Как узнать где ты?

Мечусь по комнате, не зная за что схватиться, и вдруг замечаю на столе листок бумаги. Его не было там, когда я пришел вечером…

Разворачиваю. Твой мелкий неровный почерк. Ты улетел в Лос-Анджелес. Ты не вернешься.

Впиваюсь пальцами в ни в чем неповинную бумагу, но вовремя себя останавливаю – ты написал адрес. Адрес, по которому тебя можно найти. Адрес, где ты ждешь меня.

Я не могу. Это первая мысль. Почему? Это вторая.

Что меня здесь держит? Люди, давшие мне жизнь, но больше не видящие в ней никакой ценности? Опустевший без тебя дом и город? Неизвестное новообразование под нижней челюстью? Сколько еще я буду поддерживать иллюзию жизни в моей умершей любви к матери? Эта любовь, как настоящий зомби - ненасытна, и требует все больше и больше свежей плоти, норовя каждый раз отхватить от меня кусок побольше…

Обессилено опускаюсь за стол и подтаскиваю к себе ноутбук. Ты не делал сбережений в последнее время. Значит денег у тебя – в обрез. У меня – точно хватит на билет до Калифорнии.

Вынимаю из стола карту памяти – единственное, что осталось рабочим из хлама, в который превратился мой смартфон от удара о прибрежные камни. Вставляю ее в твой старенький телефон с треснувшим экраном и нахожу данные маминого банковского счета. Я сфотографировал их где-то полгода назад, когда искал в мастерской ножницы, а вместо них нашел блокнот, в котором были все пароли и логины, которые она когда-либо использовала, и реквизиты этого счета. У меня не было конкретных мыслей и намерений тогда. Я сохранил эту информацию на всякий случай.

А сейчас я вполне осознанно ворую. Но это было украдено у меня. Тяжелыми минутами позирования, которые можно при желании сложить в часы, а может, и дни. Мне нужны эти деньги. Потому что я хочу жить.

Но, как только я вхожу в онлайн-банк, я понимаю, что за это желание мне придется побороться – система безопасности просит:

«Подтвердите вход паролем из sms».

Мне вдруг становится жарко. И стыдно. Как будто меня поймали за руку и кричат, что я вор, но… Узор на моих руках – эта витиеватая смесь чешуи, перьев и выглядывающей из-под них тьмы – успокаивает. Словно ты стоишь у меня за спиной и удерживаешь мои руки от нервной дрожи. Словно шепчешь мне на ухо: «Все в порядке, Билли. Ты делаешь то, что должен. Просто последний шаг будет чуть сложнее, чем ты думал. Не бойся, ты все сможешь».

– Я справлюсь, Том, - обещаю я, складываю ноут в рюкзак. Осматриваюсь. Здесь все дышит мной и тобой, но подчиненными. Почти сломленными. И потому я беру с собой только документы и кредитку и ухожу.

Иду до пристани пешком, чтобы немного потянуть время – сейчас только четыре утра, не думаю, что обнаружу там хотя бы одного человека, к тому же готового оказать мне транспортные услуги… Но, то ли полчаса моего пешего пути играют свою необходимую роль, то ли мне просто везет, потому что я вижу, как у своей лодки стоит и курит знакомый отца.

– О, Билли, привет! Брат рисовал? Круто у него получается, – сразу узнает он меня, несмотря на мой наряд и макияж, и я мысленно благодарю тебя за то, что лицо ты мне оставил вполне человеческое.
– Да, конечно, - улыбаюсь. Искренне. – А вы меня не подкинете до дома родителей?
– Это можно. У тебя, вроде, своя лодка была, или я что-то путаю? – интересуется он, снимая швартовочный канат с кнехта.
– Была, но приливом унесло, - забираюсь в лодку и зачем-то рассказываю всю недлинную, но страшную историю своего сражения с бором.
Мужчина удивляет меня тем, что слушает внимательно, не перебивая. Потом, пожевав погасшую сигарету, говорит:
– Не захотел тебя океан забирать, Билл. Значит, жить тебе долго.

От его основанных на местных суевериях слов мне становится необъяснимо хорошо. Я не верю во все эти рыбацкие приметы, но смотрю на его враз посерьезневшее лицо и чувствую, как из души исчезает боль, причиненная безразличием отца и матери. Этот практически не знающий меня человек отпустил ее на волю.

И вот я снова на Форт Амхерст Роуд. Снова подхожу к дому своего детства. Прости меня, я здесь в последний раз.

Ключ поворачивается в замке неслышно, и я оказываюсь в темной прихожей. Радуюсь, как никогда, глушащему шаги ковру и медленно открываю дверь в мастерскую – я знаю, она скрипит. Но она, словно благодаря за осторожность, впускает меня без звука. Мамин телефон, как обычно, лежит на широком подоконнике выходящего на задний двор окна. И в нем меня уже ждет сообщение с несколькими нужными мне цифрами.

Пароль, как ни жаль, был рассчитан лишь на десять минут. Устраиваюсь на подоконнике, достаю ноутбук и повторяю вход в онлайн-банк. Еще один пароль. Перевожу деньги на твой счет. Получаю еще несколько сообщений. И удаляю их.

Дом провожает меня безмолвием и темнотой. А я смотрю на него, остановившись перед тем, как уйти навсегда. Затем тихо говорю:

– Прими мою жертву, Самайн.

_______________________

12. Char – фр. – автомобиль; в Канаде часто заменяет английское слово car.







6. 6. Воссоединение.


Влажная жара наваливается на меня, как только я схожу с самолета. Слишком горячее солнце слепит и весь путь такси от аэропорта до указанного в твоей записке места я нахожусь в каком-то полузабытьи и радуюсь тому, что темнокожий водитель не обращает на меня, несмотря на мой экстравагантный вид, никакого внимания. Последние шаги до ворот утопающего в зелени особняка даются мне очень тяжело. Сверяюсь с оставленным тобой адресом. Все верно: и номер дома, и улица совпадают, но что ты делаешь в таком огромном шикарном доме? Решаю, что задать тебе этот вопрос лично будет лучше всего, и нажимаю на звонок в форме головы льва. Когда же я вижу, что открываешь мне ты, я спускаю с плеча рюкзак и почти падаю, сразу подхваченный твоими сильными руками.

– Билли, все это надо было смыть и переодеться… - беззлобно отчитываешь меня ты, почти неся на себе в дом и усаживая на гостеприимно мягкую кровать. – Кожа не дышит ведь совсем в этой жаре, о чем ты думал…

Отвечать я не могу, только, жмурясь, подставляю лицо тебе, потому что ты стираешь с него мой темный образ чем-то волшебно прохладным и влажным. И, не знаю, как там моя кожа, но я точно лишь сейчас начинаю снова дышать. Конечно, не оттого, что ты стираешь с моего лица, шеи и рук тобой же нанесенную краску.

– Я не мог… Ты мне больше ничего не оставил, - произносит хриплый голос, вроде как, и не мой совсем.
– Билли… - протягиваешь мне бутылку с водой, и я жадно пью, закашливаюсь, потом снова пью. – Билли, у меня не было выхода. Ты скажи мне, ты решился бы уехать, если бы этого не сделал я?
– Нет, - даже не думаю, что ответить. Это элементарно – я могу жить только рядом с тобой. – Я бы остался. Остался и утопил бы еще одну лодку, или две. Или себя.

Просто обнимаешь. И отводишь меня в ванную, потому что краску ты с меня смог стереть далеко не всю. Размеры комнаты, роскошная зелень какого-то камня на стенах и полу, ванна – небольшой бассейн треугольной формы, наполняющаяся струей воды, бьющей, как ключ, прямо в его середине…

– Том, что это за место? – не выдерживает даже мой устало-больной мозг такого натиска необычного.
– Это дом моего знакомого. Так получилось, что в стране его сейчас нет, вернется он нескоро и, узнав, что мы все же решили приехать, он сказал мне не шататься по мотелям, а поселиться здесь, в его доме.
– И где ты взял его – знакомого такого? - бормочу я, пока ты извлекаешь меня из плода извращенной фантазии теперь уже бывшего твоего коллеги.
– Как-то раз я рисовал на его лице… Ничего необычного – сделал из него почти льва, - рассказываешь ты и, раздевшись, заходишь в мини-бассейн следом за мной.
– Все понятно, тогда он никогда и ни за что тебя не забудет, - делаю вывод я. Твои работы всегда настолько полны таланта, что кажется дикой несправедливостью то, что сохранить их можно только с помощью фотографии, а уж забыть твои прикосновения…
– Не надо ревновать, Билли.
– Я не ревную, - не соглашаюсь я и опускаюсь на одну из широких ступеней, ведущих к середине треугольника, оказываясь по пояс в воде. – Всего лишь констатирую факт.
– Дэвида не привлекают мужчины. Совсем, - продолжаешь убеждать меня ты в своей невиновности. Извлекаешь откуда-то жидкое мыло и губку и принимаешься отмывать меня, как маленького.
– Это немного успокаивает. Но всем людям иногда хочется разнообразия… - не могу рассуждать вслух дальше, потому что ты обходишь меня и садишься позади, так, что я теперь зажат между твоими ногами. И все намыливаешь меня, но уже одними руками, скользкими от источающего сильный аромат каких-то тропических фруктов мыла. – Это нечестно… - только и могу выдохнуть я, утопая в этих слишком ласковых прикосновениях.
– А по-моему – очень даже, - выдыхаешь мне на ухо, придвигаясь ближе и позволяя почувствовать, что тебя все это возбуждает не меньше, чем меня. – Хватит говорить глупости.
– Я не… - не даешь мне договорить, подхватывая под бедра и продвигая ближе к центру бассейна. Не успеваю ни за что схватиться, и теперь меня удерживают в воде только твои руки.
– Я тебя знаю, как себя, и даже лучше, - раскрываешь меня пальцами, на которых осталось совсем немного мыла. – Сейчас ты ревнуешь, потом – дашь волю угрызениям совести, потом – депрессии.

Вскрикиваю от грубоватого проникновения, словно говорящего, что вышеперечисленным моим реакциям проявиться ты не позволишь. Вода и странная поза настолько обостряют все ощущения, что я не могу расслабиться. Хочу, но получается лишь частично, и ты с усилием насаживаешь меня на свой член и говоришь:

– Но на этот раз… все будет… по-другому, - ты почти полностью во мне, почти вытеснил из меня мысли, дыхание, боль. Завожу руки за голову и обхватываю тебя за шею, прося продолжать. И ты толкаешься глубже, обещая: сначала – отдыхаем… потом – лечим тебя… потом…
– Любим, - заканчиваю я твои планы на будущее. И ты даешь мне несколько мгновений на передышку и любишь. Грубо, нежно, больно, сладко, словно заполняя собой во мне все, что могло быть занято сожалениями и печалью.





6.6.6. Диагноз.


Наш диагноз – жизнь. Больничные палаты, курс химиотерапии и возвращение к полноценному здоровью – все это осталось позади. А впереди у нас – ослепительное солнце на бескрайних пляжах Калифорнии и полная свобода. Тебе она подарила свою улыбку первому: ты больше не арендуешь крошечный отдел в торговом центре, ты – хозяин известного на весь Лос-Анджелес боди-арт салона. Я же приобрел кусочек своей свободы, размноженной многотысячным тиражом, только что в книжном магазине – книгу с объятой стальными волнами Атлантики обложкой и словно выжженным красными буквами названием «Сорок два одиночества ниже нуля».

Обнимаешь меня со спины и заодно – книгу и шепчешь:

– Эта картина получилась мрачной, но она прекрасна.
– Картина?
– Конечно, - мимолетно скользишь губами по моей непривычно открытой короткими волосами шее, заставляя вздрагивать от удовольствия. – Просто я рисую красками, а ты – словами.

И океан, не истерично-холодный Атлантический, пугающий по весне побережье Ньюфаундленда осколками айсбергов, а ласковый Тихий касается наших босых ступней и, кажется, день за днем вымывает из наших душ тьму, которую мы были вынуждены в них впустить, чтобы спастись…


"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Ответить

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 1 гость