• Администратор
  •  
    Внимание! Все зарегистрировавшиеся Aliens! В разделе 'Фото' вы можете принять участие в составлении фотоальбома. Загружайте любимые фотографии, делитесь впечатлениями, старайтесь не повторяться, а через пару-тройку месяцев подведем итог и наградим самого активного медалью "Великий Фотокорреспондент Aliens"!
     

Гипс {slash, AU, ER, hurt/comfort, Tom/Bill, PG-13}

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

Гипс {slash, AU, ER, hurt/comfort, Tom/Bill, PG-13}

#1

Непрочитанное сообщение Aliena » 19 апр 2018, 22:13


Автор: glasharel
Название: Гипс
Статус: закончен
Размер: mini
Категория/жанр: slash, AU, ER, hurt/comfort
Рейтинг: PG-13
Пейринг: Tom/Bill
Содержание: "Он будто на секунду прикрыл глаза, и вот их состав уже прибыл на конечную остановку.
Просьба освободить вагоны. При выходе не забывайте вещи и документы"


"Don’t know about love, but it feels like the right place to be
And it’s the right time"
"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Aliena
: Лица, свечи, призрачный туман,
Знаки, кубки, жертвоприношенья,
А на утро – печаль и смущенье,
Так, наверное, сходят с ума.
(c) Margenta
Аватара пользователя
:

#2

Непрочитанное сообщение Aliena » 19 апр 2018, 22:15

Глаза закрываются, сознание путается, тело будто ватное. Постоянно уводит в сторону, дома так и норовят толкнуть в плечо. Хочется крепкого кофе и курить. Знобит и ломит виски. Гравитация безбожно действует на мешки под глазами. Низкое свинцовое небо придавливает к земле, забивается в лёгкие. И этот ком, который он упорно пытается сглотнуть, но не получается. Только ощущение расползающейся горечи, планомерно отравляющей организм. Запах обжаренных кофейных зерен вытягивает из комы. Эспрессо. Двойной. Желудок сводит от голода, но ком не даст проглотить ни куска, он знает. Лица окружающих смазываются, сливаются в неразличимую массу. Резкие звуки просыпающегося города сбиваются в какофонию, раздражают, сильнее бьют по вискам. Он обжигает застуженное горло кофе, игнорируя боль, только сдвигая брови. Тут же глубоко затягивается, раскачиваясь, словно попугай на жерди и уставившись невидящим взглядом куда-то вдаль, не замечая несущихся мимо кофейни прохожих.
Квартира окутывает приятной мягкой тишиной. Через плотные шторы едва пробивается серое утро. Том скинул оттянувший плечо рюкзак, бросив его прямо на пол у двери. Мысленно поставил галочку обязательно постирать завтра форму, насквозь пропахшую лекарствами, антисептиками и больничной столовой. Этот запах сопровождал его повсюду, наверное, он просто намертво въелся в кожу. Даже раздеться стоило неимоверных усилий. Он как будто снимал доспехи, вернувшись с кровопролитной битвы. Дойти до ванной, не отклоняясь от курса — всё равно что совершить марш-бросок.
Ком сдавливает горло, парализует на несколько секунд, не давая сделать вдох. Лёгкие сжимаются как-то болезненно и да, наверное, пора наконец бросать курить, но дело не в этом. Словно кто-то наступил, перекрывая кислород. Приходится сгибаться, упершись трясущимися руками в мокрую плитку и дышать густым паром под горячими струями как загнанная лошадь. Только чтобы почувствовать, как горечь волной устремляется к лицу, принося жар и солёный привкус. Хочется просто выпустить. Этот ком, неудачную смену и всю неделю, а может, и весь год. Но не получается. Он несколько минут просто просидел прямо на кафельном полу в каком-то трансе, не замечая лупящих по плечам и голове струй.
После душа стало немного легче. Снова хочется курить, но лень искать сигареты. Да и желудок явно против. Попытка вспомнить, когда он нормально ел в последний раз не увенчалась успехом. Том осторожно коснулся натянувшейся под глазами кожи, где собрались часы ночного дежурства, недолеченная простуда и несколько дней непрерывной нервотрёпки.
В спальне по ногам тянет холодом, разгорячённая кожа мигом покрывается мурашками. Видимо, уходя, он не до конца закрыл окно. Обычно этим грешил Билл. Будто назло осени он не закрывал форточку на ночь, словно не желая мириться с уходом лета. Хоть и спал этот бунтарь завернувшись в два одеяла, похожий на огромный кебаб, что продают на углу. Для Тома всегда оставалось загадкой, как он умудряется дышать. Видимо, сказывались годы тренировок. Сам он постоянно вставал посреди ночи, чтобы закрыть окно, отвоевать себе законно положенную часть одеяла и погреть Билла. Тот сразу, не просыпаясь, мигрировал к источнику тепла и утыкался ему в шею или в плечо холодным носом. В такие моменты Том задумывался о наличии у себя мазохистских наклонностей, но в общем-то его это мало волновало. Пока Билл был рядом. Пока закидывал на него свои бесконечные ноги и еле различимо бормотал: «Разбуди меня пораньше» или «Давай завтра никуда не пойдём».
Несколько шагов по ледяному паркету и скрип створки. «Нужно поспать. Нужно просто лечь спать. Сейчас», — он убеждает сам себя. Тело словно ему не принадлежит и перешло в режим гибернации. Том скинул полотенце, лёг, всеми силами пытаясь ни о чём не думать и мысленно цитируя Скарлетт ОʼХару: «Завтра. Я подумаю об этом завтра». Сегодня всё идёт наперекосяк, а горький ком растёт. Словно снеговик на рождество. На Рождество. Которое он наверняка проведёт на очередном дежурстве или отрубившись после дежурства, а в лучшем случае сможет выбраться на денёк в Лойтше к двоюродной бабушке, чтобы не вполне искренне поумиляться чьим-то детям, которые приходятся ему какими-то далёкими родственниками. Зато можно перестать присматривать Биллу подарок. От мысли о том, что он занялся этим ещё в октябре, стало совсем не по себе. Стоп.
— Стоп, — сказал он вслух для пущего эффекта. А хотелось с размаху заехать себе кулаком в челюсть. Снова подкатывает это. Что-то тяжёлое. Том вздохнул и уткнулся в подушку. Просто отключиться не получается, хоть он и вымотан до предела. Конечности ноют болезненно-приятно, а сердце так, словно его придавило валуном. В голову лезут абсолютно не нужные сейчас мысли. Совершенно непотребные.
Например, о том, что будет после того, как он проснётся. Как будет выпутываться из липких жилистых щупалец тяжёлого нездорового сна, прошитого сюрреалистическими снами и видениями, в которых обязательно встретит Билла. Как будет шарить рукой по пустой половине постели, а потом пытаться опознать в этом призраке с огромными синяками под глазами и всклокоченной щетиной своё отражение. Может, сбрить её к чертям? Как будет вздыхать, сканируя стерильно пустые полки холодильника и выискивать в недрах шкафа толстовку более-менее сносного вида и, наконец, шарф. Потому что горло будет болеть так же нестерпимо как сегодня или даже хуже. Как будто он глотал раскалённые гвозди. Придётся зайти в аптеку. А потом в кофейню. Хотя, наверное, пора завязывать с кофе в таких дозах.
Но главное — нужно собрать вещи Билла. Вещи Билла. Несколько рубашек и футболок, насквозь пропитанных его запахом. И этот самый запах, плещущийся во флаконе из тёмного стекла. Расчёску, в зубьях которой запутались несколько чёрных как смоль волос. Ежедневник, исписанный неровным пляшущим почерком, который сам владелец не в состоянии разобрать. Перемотанный скотчем зарядник, уже который месяц работающий на честном слове. И паспорт, в котором меж страниц лицо с чёткими, будто высеченными из мрамора чертами и серьёзным взглядом. Почти таким же, каким Билл смотрел несколько дней назад перед тем, как оглушительно хлопнуть дверью.

Том судорожно выдохнул, беспомощно вцепляясь в одеяло. Нужно собрать всё это добро, запихать в сумку и отвезти наконец хозяину. В его пригород с аккуратными одинаковыми домиками, яркими заборами и красиво подстриженными кустами. Если повезёт, Билл будет на занятиях, и он просто оставит вещи его матери. Симона наверняка будет смотреть на него с укоризной, а может и вовсе попытается заманить на чай и докопаться до истины. Том с сожалением подумал, что увидит её в последний раз. Но это пустяки. Только бы не видеть Билла. В конце концов, можно подкинуть сумку на крыльцо и смотаться. Поступок зрелого рассудительного мужчины. Но если побриться, он определённо помолодеет. А значит, сможет выкинуть что-нибудь безбашенное.
Ведь этого ему и не хватало. Безбашенности. Сложно пускаться в авантюры, когда сутками напролёт пропадаешь на дежурствах, собирая людей по частям словно столяр Джепетто марионеток. В его отделении слишком тяжёлая атмосфера, которую не разряжает даже яркий цвет стен и мощный свет люминесцентных ламп. Ему постоянно некогда. Поесть, покурить, даже просто размяться. Эту усталость, кажется, уже нельзя снять даже сутками сна. Когда закончится год, нужно в срочном порядке оттуда сваливать. Нельзя задерживаться ни дня, иначе он станет одним из призраков этого дома скорби с вечно недовольными лицами и цитатами Гиппократа в рукаве на любой случай. Когда-нибудь он подумает об этом. Когда снова появится стимул об этом думать. О чём-то кроме Билла. Билл. Он отдаст ему вещи и всё закончится. Насовсем. Том усмехнулся потолку.
Можно подумать, пока все эти шмотки лежат в его шкафу, ещё есть какой-то шанс. Можно подумать, ему нужен этот пресловутый шанс. Он ни о чём не жалел. Даже о том, что выкрикнул Биллу вслед, что больше никогда не хочет его видеть. Он действительно не хотел. Он предпочёл бы не встречать его вовсе. И не было бы этих футболок в шкафу, этого запаха, парализующего сознание, перемотанного скотчем зарядника и бестолковой ругани из-за открытого окна. Этого сбивающегося шёпота на ухо в кромешной темноте, поджимающихся в экстазе пальцев, отсветов фонарей на острых скулах. Враньё. Больше всего сейчас он хотел бы ощутить под пальцами выпирающие лопатки. Крепко прижаться сзади и услышать сквозь ёрзанье в потоке сонного бормотания своё имя. Это было безмерно дорого, и он не мог себе этого позволить. Потому что решил завязать с кредитами.
Том забылся тяжёлой дрёмой, когда раздался звонок в дверь. Потом ещё и ещё. Эти позывные невозможно было перепутать ни с чем. Он уселся на кровати и помотал головой. Комнату заливали лиловые сумерки, за окном мерно шумел дождь. Непонятно: вечер или ранее утро. Он всё-таки уснул. Звонок повторился. Том обернул вокруг бёдер одеяло и вышел в прихожую. Он просто стоял напротив входной двери, слушая нетерпеливые звонки и ощущая, как немеют от холода пальцы ног. Что-то держало. Он будто превратился в статую и как-то отрешённо взирал на происходящее. Со стороны. «Просто не хватает безбашенности», — с долей злорадства подумал он. Зато у Билла её было хоть отбавляй. Именно его безбашенность их и свела. А ещё ступеньки Академии моды и дизайна, с которых тот умудрился упасть, сломав себе руку аж в двух местах. Именно Том закатывал его безвольно висящую конечность, украшенную аляповатыми татуировками, тайный смысл которых раскрылся ему впоследствии, в гипс. А когда спустя два месяца снял его, уже получил в благодарность горячий поцелуй и пять минут страстных обжиманий за ширмой в процедурном кабинете.
— Том, открой.
Он покачал головой, как будто Билл мог его видеть. Через несколько секунд из спальни понеслась мелодия сотового. Том крепко зажмурился и беззвучно чертыхнулся, но так и не заявил о своём присутствии, хоть и понимал, что это полный абсурд: у Билла были ключи и единственной преградой являлась щеколда. Плевать. Он спит. Курит на балконе под тяжёлый рок. Повесился от душевных мук.
— Ты ведь там! — как-то истерично выкрикнул Билл, — Между прочим, у тебя мои вещи!
Так вот в чём дело. Вещи. Зарядник-инвалид и ежедневник, который не расшифрует ни один палеограф. Том запрокинул голову, закусив губу. Наверное, всё-таки нужно открыть. Пусть он заберёт свои чёртовы вещи и наконец исчезнет из его жизни. Вместе со своим запахом, шёпотом, раскосыми глазами, инопланетянскими ушами и безбашенностью. Он ведь всё запланировал, он готов был сам отвезти ему его дизайнерское барахло. Какого чёрта Билл заявился?
— Имей совесть. Том!
Совесть? Да на здоровье. Том что есть силы сжал кулаки. Так, что ногти до боли впечатались в кожу. Он уверенно, насколько позволяло его одеяние, направился к двери, с раздражением лязгнул замком и распахнул створку в миллиметре от лица Билла. Тот задохнулся очередной гневной тирадой и уставился на него с открытым ртом.
— Забирай, — бросил Том и посторонился, пропуская. Парень несмело переступил порог. Весь его гонор куда-то улетучился. Видимо, впечатлил жуткий вид хозяина.
— Ты спал? — тихо спросил он.
— Нет, — огрызнулся Том, стараясь не смотреть на него. Но всё равно видел. Влажные от дождя волосы, капли на его кожаной куртке, тонкие пальцы, напряженно сжимающие телефон.
— У тебя ночная?
Он вздохнул и наконец посмотрел на Билла в упор, склонив голову:
— Ты за вещами пришёл или поболтать?
Тот открыл было рот, но сжал губы и, скинув ботинки, продефилировал в спальню, где сразу распахнул шкаф. Меньше всего хотелось наблюдать за этим спектаклем и Том расположился на кухне. Он просто сидел за столом, пялился в окно на качающуюся от порывов ветра облезлую ветку и ощущал себя примерно так же, как она. Сидел и решительно не понимал, как они к этому пришли. Он будто на секунду прикрыл глаза, и вот их состав уже прибыл на конечную остановку. Просьба освободить вагоны. При выходе не забывайте вещи и документы.
— Том, ключи, — он вздрогнул и обернулся. На пороге стоял Билл с сумкой на плече. Казалось, он вот-вот переломится. Неимоверным усилием воли Том подавил в себе порыв альтруизма и придал лицу безразличное выражение, отводя взгляд. По крайней мере, ему так казалось. Он догадывался, что выглядит как побитая дворняга и его лицо не способно выражать никакие эмоции в принципе. Дверная ручка — вот что было по-настоящему достойно его внимания. Он гипнотизировал её изгибы, пытаясь отгородиться от всего и в особенности от присутствия этого двухметрового раздражителя, но тот упорно возвращал его к реальности:
— Я оставил там, — Билл махнул рукой в сторону прихожей, — На полке, где…
— Хорошо, — Том оборвал бесполезные объяснения. Они всегда оставляли ключи на этой чёртовой полке. В конце концов, это была полка для ключей. На несколько секунд повисла тишина.
— Ты ведь знаешь, что это неправда. Так не должно быть, — вдруг выпалил Билл, — Да посмотри же на меня!
Том с трудом сфокусировал взгляд на его отчаянно исказившемся лице, отметив какой-то нездоровый синеватый оттенок кожи. Примерно такого же цвета Билл был в их первую встречу, сцепляя зубы от нестерпимой боли.
— Ты как ребёнок.
— Так научи меня.
— Как вести себя со старшими?

— А чего ты хочешь? Ему всего двадцать, — кажется, так говорил Георг, меланхолично пережёвывая луковые кольца и запивая их пивом, когда они в очередной раз встретились, чтобы обсудить дела насущные. Том тогда рассказывал, как Билл едва не изнасиловал его в примерочной, когда они ходили выбирать ему пиджак на свадьбу Густава, его коллеге по «дому скорби». Да, Билл был младше на семь лет. Но не двадцать семь в конце концов. Дело было не в возрасте. Просто Том слишком врос во всю эту рутину с обязательствами, квартирой и ночными сменами. Билл ворвался в его жизнь словно вихрь, хоть и в гипсе. Он водил его по выставкам, фестивалям короткометражек, по клубам и караоке-барам, где горланил ему на ухо Бритни Спирс и Адель, далеко не всегда попадая в ноты. С этим ураганом Тома даже занесло на Рипербан, где он не бывал пару лет. Он только и успевал следить, чтобы его горе-пациент не навернулся где-нибудь ещё раз, оценивал нереализованный потенциал и с ужасом представлял, что будет, когда он снимет гипс и Билл пустится во все тяжкие. Он крепко держал его под локоть, не давая увиливать в сторону, опьянев больше от их безумных поцелуев, чем от выпитого. А когда впервые привёл его к себе и принялся лихорадочно расстёгивать его ремень сразу в прихожей, не включая свет, с жадностью присосавшись к горячей, одуряюще пахнущей пряным парфюмом шее, Билл хрипло выдал, вцепляясь в его волосы:
— Пообещай, что когда ты снимешь с меня эту хрень, то выебешь до луны и обратно.
И он клятвенно обещал ему, что всё так и будет и даже расписал в красках, как именно и сколько раз, пока Билл дёргался в предоргазменных конвульсиях в такт движениям его руки. И эти семь лет тогда ровным счётом ничего не значили.
— Как не делать тебе больно, — тихо сказал Билл, вновь возвращая к реальности. Он смотрел слишком серьёзно.
— Билл, только не начинай сейчас. Пожалуйста. Я этим сыт по горло.
Тогда Билл коснулся его щеки ледяными пальцами, задевая мешок под правым глазом. Только этого не хватало.
— Температура ведь, — сказал он, скользя по лицу Тома обеспокоенным взглядом.
— Плевать, — устало выдохнул тот. Вот если бы температура была на нормальной отметке, он действительно удивился бы, — Зачем тебе это всё?
— Ты о чём? — Билл широко распахнул глаза, притворяясь напуганной ланью. Он словно побледнел ещё, хотя, куда уж дальше. Бескровные губы дрогнули, брови надломились.
— О том, что мы друг другу не подходим. Вообще. Никак.
— Перестань, мы ещё недавно трахались до искр из глаз, а теперь ты говоришь, что мы не пара? — почти выкрикнул он, импульсивно дёрнувшись в его сторону. Глаза загорелись лихорадочно, на щеках проступили красные пятна.
— До искр? — осторожно уточнил Том. Это определённо льстило его самолюбию. Вот только сути вещей не меняло. Хоть он и помнил их последнюю ночь чуть ли не по минутам, помнил в деталях, как крутил Билла словно кубик Рубика, как тот орал под ним и что он орал. Потом они курили прямо на развороченной постели, кутаясь в одеяло и наблюдая из распахнутого окна, как на горизонте поднимается бледно-розовая линия. Нет, тогда он не думал, что всё закончится вот так. Так скоро. И вообще. Тогда он смотрел на Билла, гладил его на автомате везде, до куда мог дотянуться, просто не в силах остановиться. Слушал его прерывистое дыхание, наблюдал, как закатываются его глаза и трепещут ресницы, как дёргается кадык на тонкой шее, и думал о том, как ему повезло.
Теперь лицо Билла расплывалось бледным пятном, а за рёбрами что-то сжималось до щемящей боли. Теперь он просто смотрел на него и не знал, что делать. Наверное, ему нужен кто-то попроще. Или вообще никто. Хотелось просто отключиться на пару дней, чтобы проснуться с ясной головой, без этой выматывающей заразы и неподъёмного багажа усталости. Возможно, он хотел бы продолжить этот список: «и без Билла». Но не мог. И это было ужасно. Это обстоятельство смешивало все карты, потому что, если уж начистоту, виновником такого паршивого состояния был именно Билл. И только с Биллом он трахался до искр из глаз. А если уж совсем честно, ещё ни с кем ему не было так хорошо и вряд ли такой феномен вообще мог повториться в природе.
— Ты ведь несерьёзно всё это.
— С чего ты взял? — Том пристально посмотрел в карие глаза. Сколько раз он мечтал хотя бы примерно понять ход мыслей Билла. Все тайны мироздания раскрылись бы перед ним. От сотворения Вселенной до возведения египетских пирамид. Порой ему казалось, что Билл вообще ни о чём не думает. Просто обменивается потоками энергии с космосом.
Но сейчас Билл думал. Мысли роились в его голове, сменяя одна другую со скоростью света. Ему было страшно. Вот оно. Доигрался. Он его достал. Окончательно достал Тома этими идиотскими закидонами. Своего доброго, ласкового, как огромный кот, простого и когда-то на всё ради него готового Тома. От этой догадки замерло и как-то неровно застучало сердце, похолодели руки и пронеслась дрожь по загривку. Он разглядывал ставшего за эти несколько месяцев таким родным человека, пытаясь определить степень безнадёжности ситуации. Тот смотрел в ответ каким-то нечитаемым пустым взглядом, иногда сонно моргая и будто выпадая из реальности. Билл невольно отметил, как вьются его волосы. Значит, спал с мокрыми. Больше всего сейчас хотелось зарыться в них пальцами. Это определённо было самым приятным тактильным ощущением из тех, что ему доводилось испытывать.
В сознании взорвалась петардой и опалила всё нутро жгучими искрами догадка: Том способен сейчас выпроводить его и с чувством выполненного долга спокойно лечь спать. Билл прекрасно знал, как он устаёт. Знал, но ничего не мог с собой поделать и самозабвенно мотал ему нервы.
Поддавшись порыву, он сделал шаг вперёд, но Том коротко мотнул головой, уворачиваясь от ещё не свершившихся объятий. Вот теперь Билл испугался не на шутку. До трясущихся пальцев и подгибающихся коленей. Его даже замутило.
— Том, — собственный голос казался чужим и предательски вибрировал, — Том, ну ты что.
«Ни-че-го» — читалось в потемневших глазах напротив. Губы дрогнули в усмешке. Вымученной, но всё же доброй. Это немного обнадёживало, хотя Билл абсолютно не был уверен в том, что через пять минут не будет мокнуть под дождём в ожидании такси с тяжеленной сумкой наперевес.

— Билл, я хочу спать. Я устал, понимаешь?
— Да, — он хорошо всё понимал и ненавидел работу Тома всей душой, хоть она их и свела. Тогда Билл во все глаза пялился на этого Аполлона, по неведомому нелепому стечению обстоятельств упакованного в медицинскую форму. На какое-то время он даже забыл, зачем, собственно говоря, здесь находится. Пока смуглые пальцы не взялись за его многострадальное запястье и перед глазами не потемнело от боли. Он слушал бархатный голос, не разбирая слов, пялился на его руки с выступающими венами и раз за разом обрисовывал взглядом черты лица, стараясь не выдать себя. Уже тогда ему безумно захотелось поцеловать эти родинки на шее и зарыться носом в наверняка мягкий завиток волос, выбившийся из хвоста. А когда травматолог закончил и поднял глаза, улыбнувшись, Билл едва не свалился с кушетки, рискуя переломать и остальные конечности. Буквы с его бейджа, болтающегося на карабине сложились в «Том Трюмпер» и клеймом отпечатались в сознании. Этот образ вплёлся в сеть его снов, лишая возможности трезво соображать и нормально функционировать. Через три дня Билл заявился в больницу, но молоденькая медсестра услужливо сообщила, что смена Тома только в четверг. Она предложила записать его к другому врачу, с сочувствием поглядывая на гипс, но пациент спешно ретировался.
Ещё два дня лихорадочного бреда и выжидающе-заинтересованный взгляд карих глаз. Гипс уже был разрисован креативными одногруппниками, всерьёз предложившими представить этот шедевр в качестве курсового проекта. Билл тогда даже не удосужился придумать стоящее обоснование своего визита. Он бессвязно заблеял что-то про дикие боли и слишком тугой гипс. Том воспринял это очень серьёзно, долго щупал его руку и хмурил брови. Билл сидел в полуобморочном состоянии и с замиранием сердца ждал, когда чуть шероховатые тёплые пальцы вновь пройдутся по не пленённой гипсом коже его локтя. Тогда их встреча закончилась рецептом на обезболивающее и записью на осмотр. Билл ещё неделю разглядывал на удивление аккуратный почерк, так и не использовав бумажку по назначению. Потому что рука теперь беспокоила его в последнюю очередь.
А на приёме он снова невпопад отвечал на простейшие вопросы симпатичного до мурашек врача, которые почему-то ставили его в тупик. Болит ли рука? Давит ли гипс? Сгибаются ли пальцы? Чёрт его знает. Вот если бы доктор Трюмпер спросил, хочет ли Билл заняться с ним безумным сексом прямо сейчас на этой самой кушетке, он дал бы чёткий утвердительный ответ в ту же секунду. Том расценил его тормознутую реакцию по-своему и сам коснулся его пальцев, которые, как оказалось, совсем не утратили чувствительность. Они как-то странно надолго сцепились взглядами, и Билл тогда выдавил, удивляясь сам, почему так сел голос:
— А можно будет ещё прийти к… — они ведь ровесники? — Тебе? Показаться. Вдруг… — что может вдруг произойти он не придумал, потому что система безнадёжно зависла. Тогда он впервые увидел в глазах Тома эти янтарные всполохи, которые появлялись, когда он искренне улыбался и был в хорошем настроении.
— Конечно. Если меня не будет, тебя посмотрит Густав — другой врач, я предупрежу.
— Я хочу к тебе, — выпалил он и осёкся, — То есть…
— Понятно, — Том снова улыбнулся, — Я оставлю тебе номер. На всякий случай.
— Окей, — Билл кивнул и принялся болтать ногами, чтобы хоть как-то унять распирающее изнутри чувство необъяснимой эйфории. Травматолог нацарапал свой номер на бланке для рецепта и протянул ему:
— Звони, не стесняйся.
Ещё два дня Биллу понадобилось, чтобы наконец перестать стесняться и гипнотизировать новый контакт «Том» в телефонной книжке. Он набил сообщение, скучая на паре и глядя из окна аудитории на покрывшийся рябью Альстер*. «Можно будет зайти на неделе?». Том долго не отвечал и тогда Билл подумал, что навязчивый пациент его просто доконал. Он изъёрзался на парах, в столовой расковырял спагетти, которых ждал всю неделю, но так ничего и не съел. Он пропускал мимо ушей вопросы преподавателей, шутки друзей и вконец отчаялся, когда в кармане завибрировал телефон. Том извинялся, что не ответил сразу и внезапно предложил встретиться в центре, потому что он сегодня будет там по делам, а на работе всё расписано на несколько дней вперёд.
Они встретились недалеко от ратуши. На этот раз Аполлон был в человеческой одежде и источал сумасшедше приятный запах, от которого подгибались ноги. В его ухе поблёскивало колечко, а волосы были собраны на затылке и красивыми тёмными волнами спадали на плечи. В тот вечер Билл понял, что пропал окончательно. Осмотр прошёл в ближайшем кафе за глювайном, потому что он тогда страшно замёрз в распахнутом из-за гипса пальто. Перед тем, как сделать заказ, Том с пристрастием опрашивал пациента о дозировке прописанных обезболивающих. Тот сознался, что не принимает их и тут же прибавил: рука больше не болит. Почти. Только тянет. Вот здесь, чуть выше локтя и да, немного отдаёт в кисть. Билл готов был проходить осмотры ежедневно и с грустью подумал, что когда кости срастутся, этому всему придёт конец. На самом деле гипс причинял дискомфорт лишь фактом своего наличия, и ему было стыдно обманывать Тома, добросовестно выполнившего свою работу и искренне переживающего за непутёвого больного.
Он согревался глювайном, планомерно косел и уже беззастенчиво разглядывал доктора Трюмпера, топящего улыбку в бокале с пивом. Тем вечером Билл много узнал о нём: Том мог бы стать не врачом, а архитектором, как настоятельно рекомендовал отец. Пока он сомневался, его прибрали в бундесвер и отправили драить палубу на корвет. Там он наконец накачал мышцы и приобрёл навык спать стоя, который очень пригодился ему в жизни. После службы Том поступил в университет, отучился на хирурга, а когда закончилась практика, остался в этой же больнице, потому что там срочно требовался травматолог. Он круглосуточно торчит на дежурствах, а в редкие выходные перебирает с неким Георгом мотоциклы и иногда срывается за город погонять. Он много говорил о мотоциклах и Георге, которого попеременно называл то Морицем Хагеном, то Герхартом, то Джорджем, что несомненно свидетельствовало о крепкой дружбе. Расспрашивал Билла об учёбе, татуировках и обстоятельствах его падения с крыльца академии. Слушал с увлечением и иногда мимоходом задевал его пальцы своими, а его безумно красивые глаза светились в полумраке. Они досиделись до полуночи, долго курили на углу в ожидании такси и Том заботливо поправлял пальто Билла, накинутое на плечо со стороны загипсованной руки, которое постоянно норовило соскользнуть.
Он вызвался прокатиться с ним, хоть и жил в паре кварталов, аргументируя своё предложение чувством вины за то, что споил собственного пациента. Пациент не стал отказываться, уютно приткнулся к доктору на заднем сидении и умудрился уснуть, устроив голову на его плече. Тогда Билл был слишком пьян, чтобы влезать в дебри самоанализа, а Том не возражал и осторожно придерживал его больную руку, порой поглаживая пальцы. Может, ему это приснилось. На следующий день травматолог объявился первым: позвонил как раз в тот момент, когда Билл, едва проснувшись, снова нырнул с головой под оделяло, перебирая воспоминая о вчерашнем вечере. Он поинтересовался самочувствием и предложил повторить осмотр на выходных. Как-то так всё и началось. Том снова угостил его глювайном, на этот раз грушевым, они прошлись по центру, болтая обо всём подряд и спонтанно забрели в кино.
Содержание фильма Билл помнил смутно, зато хорошо помнил вкус губ своего доктора, мешающийся с послевкусием корицы. Он не мог нормально его обнять из-за дурацкого гипса и это жутко бесило. Вообще-то он не занимался таким со школы, но тогда от этих поцелуев в последнем ряду здорово сносило крышу. Том снова отконвоировал его до дома, и они целовались сначала на крыльце, а потом в гостиной. Хотя Биллу отчаянно хотелось утащить добычу в свою комнату и разделывать долго и с упоением. Даже тот факт, что за стеной спала мать, его не смущал. Он бесцеремонно расстегнул рубашку Тома, проклиная гипс и едва не поотрывав все пуговицы, а тот только хитро улыбался, гладил его живот и говорил не спешить. Тогда Билл впервые увидел его идеальный рельефный торс и выцветшую татуировку «Carpe Diem» на рёбрах где-то под сердцем. Том с улыбкой пояснил, что был тогда слишком молодым и пьяным. На внутренней стороне плеча красовался якорь и надпись «Marine» — сувениры с флота. Он уехал на первой электричке, едва забрезжил рассвет, чтобы успеть поспать пару часов перед дежурством.
Билл готов был целовать ступеньки, с которых так удачно свалился. Он влюбился в своего доктора по уши и считал часы и минуты до их встреч, пусть и не регулярных. Иногда удавалось вместе пообедать, а иногда позавтракать, когда у Тома заканчивалась ночная смена, а он приезжал в академию. А когда Билл умудрился ещё и заболеть, Том примчался сразу после работы с коробкой имбирного печенья, бутылкой вина для глювайна и целым пакетом лимонов. Симона тогда сказала ему, что Тома нужно беречь. Он улыбнулся снисходительно: словно он был засидевшейся невестой, а Том — его последним шансом. Мать у него была немного с приветом, как и он сам, но сейчас Билл понимал, что она была права.

Том устало потёр переносицу. Выглядел он ужасно. Настолько измученным и разбитым Билл его ещё не видел. Он отвёл взгляд, часто моргая. Достал, он его достал. И ему нужно уйти. Наступить на горло своему эгоизму и потребности обнять. Просто оставить Тома в покое. Хотя бы сейчас. Дать ему наконец выспаться.
— Я пойду, — отрешённо выдал он. Развернулся на сто восемьдесят градусов как робот, споткнулся на ровном месте и пошёл к двери, уставившись прямо перед собой остекленевшим взглядом и не моргая.
Том молча поднялся и поплёлся за Биллом, глядя ему меж лопаток. Туда, где натянулась жатая кожа куртки. Даже увесистый баул не сказался на его осанке. Они остановились у двери. Билл смотрел на него. Может, ждал чего-то. Извинений. Истерик с мольбами остаться. Том из последних сил держался, чтобы не затеять дешёвое представление с истошными криками «Постой!» и картинными хватаниями за руки. Перед глазами почему-то возник обер-фенрих Йост: «Трюмпер, снова замечтался? Пятьдесят отжиманий и шагом-марш в машинное отделение!». Он щёлкнул замком и распахнул дверь. И вот его настоящее перешагнуло порог, становясь прошлым и неуверенно произнесло:
— Ну… Пока.
— Пока, — твёрдо сказал он и захлопнул створку. Повисла давящая тишина. Том прислонился к стене, тяжело вздохнув. Потёр воспалённые глаза. Грудную клетку снова сжало словно в тисках. Он подумал было закурить, чтобы хоть немного отпустило, но к горлу противным комом подступила тошнота. Настолько явственно, что он опустил голову, ухватившись за стену и рвано дыша, пытаясь унять приступ. Желудок скручивало в невротических голодных спазмах. Перед глазами пошли разноцветные пятна, пол зашатался под ногами, и Том сполз по стене, усаживаясь прямо на холодный паркет и подгребая под себя оделяло.
С каждой ступенькой Билл растворялся. Ему казалось, что до выхода он просто не дойдёт: сгинет в этом подъезде, превратится в призрак и будет караулить Тома, а в перерывах воровать почту и пугать детей. Но вопреки ожиданиям с ним ничего не случилось, он спокойно открыл дверь, вышел и застыл на месте, как вкопанный. Неужели он всю дорогу будет оглядываться и натыкаться на осколки того, что только что разлетелось вдребезги по их обоюдному согласию?
С детства не нуждавшийся ни в чьём одобрении и поддержке, самостоятельный и самодостаточный, сейчас он чувствовал себя вывалившимся из гнезда беспомощным птенцом. Без Тома он себя уже не представлял и за те дни, что пробыл дома, разыгрывая ущемлённую гордость, чуть было не сошёл с ума. Наверное, они действительно не пара, и их встреча просто очередная нелепая случайность, которую он по наивности принял за любовь с первого взгляда, судьбу и всякую тому подобную ерунду. Неважно, это неважно. Это пройдёт. Через пару недель станет легче, через месяц он снова сможет думать о чём-нибудь другом, потом начнёт забывать Тома, станет интересоваться происходящим вокруг, встретит кого-нибудь… Его передёрнуло. Нет. Сейчас его почему-то интересовало совсем другое. У Тома наверняка пустой холодильник и нет даже аспирина. Он был великолепным врачом, пока дело не доходило до него самого. Хотя, это теперь не его дело. И сам Том — не его. Бред. Неправда. Билл судорожно выдохнул.
Ну уж нет, пока они оба живы, всё можно исправить. Ведь можно? Он прекрасно понимал, что это не так. Понимал, что Том мог элементарно устать, разлюбить его или полюбить кого-нибудь другого. Другого. Какая-нибудь красотка вчера сломала ногу на ступенях техникума. Или Андреас из параллельной группы свалился со своего велосипеда. И Том будет кого-то другого гипсовать, угощать глювайном, водить в кино, согревать по ночам, знакомить с Георгом… И трахать до искр из глаз, до сорванного голоса, до судорог. Будет так же беззлобно ворчать на кого-то по пустякам и исключительно от хронической усталости, и этот кто-то не станет отвечать, а просто обнимет его, потому что так и нужно. Потому что это Том.
Иногда Биллу натурально хотелось откусить себе язык. Порой он просто бесконтрольно нёс всякую ерунду, а иногда очень обидную. На ровном, казалось бы, месте. Наверное, именно поэтому отец сбежал от них с Симоной, едва Билл научился говорить.
Он часто ассоциировал себя с камнем. Таким угловатым острым камнем, который так и норовит побольнее впиться кому-нибудь в ногу. Том был водой, он обтачивал его день за днём, сглаживал его острые выступы, и Билл верил, что когда-нибудь он сделает его идеальным, отшлифует до блеска. Может быть, они оба просто вымотались: Том из-за безумного графика давно перестал различать день и ночь, а он после долгого перерыва с трудом вливался в бешеный ритм кофейни, где подрабатывал, параллельно пытаясь разделаться с хвостами в академии. Только теперь это неважно.
Билл бросил сумку и пнул её ногой. Глаза горели, будто в них насыпали песка. В груди застрял какой-то нечеловеческий вой, но он стеснялся выпускать его в людном месте, предпочитая довольствоваться ощущением огромной чёрной дыры на месте сердца. Полез было за сигаретами, но вспомнил, что они кончились. Топнул ногой от досады и злости на себя. Посмотрел немного на деревья, на небо, пошатался как зомби. Искусал до крови губы, запоздало понял, что по щекам текут слёзы. От холода, это от холода. Вытащил из кармана телефон, чтобы вызвать такси.
В следующее мгновение гаджет вылетел из его руки от сногсшибательного в прямом смысле импульса и, словно в замедленной съёмке пролетев пару метров, приземлился на ступеньки. Следом последовала яркая вспышка боли в недавно сломанной руке и малоприятная встреча с бетонированной поверхностью крыльца. Он не мог пошевелиться, потому что его чем-то придавило сверху. Билл не успел даже поразмышлять, обрушился ли на него дом или сразу небеса. Он учуял родной запах. Как собака. Теперь всё отошло на второй план. Вот только рука ныла нестерпимо.
— Ты жив? Билл! — его ощупывали, а он молчал, не в силах выдавить ни звука, только открывая и закрывая рот словно выброшенная на берег рыба и ощущая, как слипаются от горячей соли ресницы, как она течёт по щекам и подбородку куда-то под шарф.
— Ну скажи хоть что-нибудь! Ты в порядке? Вставай.
Том поднял его легко, словно тряпичную куклу, отряхнул, тщетно пытаясь заглянуть в лицо.
— Извини. Чёрт, я думал, ты уже ушёл и придётся догонять или к тебе ехать. Неважно, я… Билл, что такое? — он перевёл взгляд на его трясущуюся кисть, которую парень с силой сжимал другой рукой, — Покажи.
Билл смотрел враждебно, как загнанный зверёк и только прижимал руку к себе. Видимо, инстинктивно.
— Я только посмотрю, — как можно мягче и спокойней сказал Том. Потому что ему самому было страшно до жути. Перед глазами сразу встал рентген запястья Билла, после перелома больше похожий на паззл. Он осторожно вытянул его руку, с трудом разжал трясущиеся пальцы.
— Расслабь. Можешь повернуть?
Билл замотал головой, мучительно сдвигая брови.
— Больно, — скорее утвердительно сказал Том.
— Пиздец, — вдруг подал голос Билл.
Том чуть улыбнулся — это было хорошим знаком. Если ругается — всё не так страшно.
— Только здесь? Как локоть?
— Ничего. Вроде. Порядок, — Билл выдыхал слова в перерывах между вспышками боли. Родные руки бережно ощупывали его запястье, и он благодарил Вселенную за то, что одним архитектором на Земле было меньше. Руки у Тома действительно были волшебные и было бы кощунством не использовать этот дар во всеобщее благо. И во благо Билла в особенности. Его будто только что вытянули из пропасти. Он дёрнулся, когда от очередного прикосновения боль разрядом прошла от кончиков пальцев до плеча, ощущая, как уходит земля из-под ног, и ухватился за Тома здоровой рукой, не сдержав какой-то отчаянный стон, выпуская часть разъедавшей его изнутри горечи. Он и сам понял, что переборщил, потому что у Тома как-то жутко перекосило лицо, будто треснула маска.
— Извини, — с сожалением сказал он, накрывая его руку своей.
Билл сейчас почему-то казался совсем хрупким и потерянным, хоть Том и знал, что на самом деле он очень сильный. Он обнял его, осторожно, чтобы не задеть запястье и принялся поглаживать по напряжённой спине, целуя то в холодное ухо, то куда-то в выбритый висок.
— Вот так, — прошептал он, — Всё пройдёт.
Билл только трясся и шмыгал носом.
— Тебе так больно? Эй, Билл, — он попытался отстраниться, но парень судорожно вцепился в него, сжимая пальцами ткань пальто.
— Прости меня, — прогундосил он, — Прости, Том. Ведь я так… — его голос затих, и он многозначительно засопел ему на ухо.
— Ну-ка прекращай. Сейчас съездим к Густаву, посмотрим, что там. Всё будет хорошо.
— Снова гипс? — обречённо спросил Билл.
— Вот и узнаем, — его профессиональное суеверие. Боль впивается тысячью игл, не оставляя шансов отделаться малой кровью.
В такси, прижавшись к Тому, Билл смотрел на свой разбитый телефон и думал, что его запястье, наверное, выглядит так же. Зато его сердце было абсолютно целым и очень горячим. Оно гулко ухало в груди, разгоняя тепло по венам. Том вполголоса извинялся, иногда касаясь губами его уха, говорил, что купит новый телефон, что они с Густавом его подлатают и через месяц он будет как новенький, что снова будет делать с ним зарядку и прогревания, что возьмёт отпуск и они пересмотрят все фильмы, которые хотели. Билл слушал рассеянно, отвлекаясь на ноющую боль, смотрел на город, уютно укутанный в сумерки, и провожал капли дождя, чертящие дорожки по стеклу. Он добровольно шёл на дно без малейшего шанса на спасение. Лёгкие были полны воды его моря. Оно обнимало, утягивая всё глубже и еле слышно шептало: «Билл».


Конец


___________________________________
*Альстер – искусственное озеро в центре Гамбурга, окруженное парками и аллеями
"Even though we change
Our heartbeat is the same..."

Ответить

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 1 гость